я. — Мы тебя любим. И мы надеемся, что ты сейчас на той горе.
Я жду, но Кэл ничего не говорит.
Ничего страшного. Я знаю, что он тоже это чувствует.
Я наклоняюсь, чтобы взять горсть земли, и бросаю ее на гроб — я видела, что люди в фильмах так делали. Затем я иду обратно к дому, а Кэл берет лопату и начинает засыпать могилу.
***
Этот вечер — худший из всех, что я знала.
За прошлый год со мной не происходило почти ничего хорошего с тех пор, как умерла мама Дерека, и даже то подобие жизни, которое мы вели, развалилось на части. И стало еще хуже, когда мы очутились в этой хижине в горах. Но этот вечер худший из всех.
Мы с Кэлом одни. Мне нечего делать. Мы проделываем обычную рутину, кормя кур и свиней. Он работает в саду, пытаясь вырастить хоть немного овощей вопреки плохому воздуху, слишком низкой температуре и нехватке солнца.
Он отдал Дереку свою постель, так что я возвращаю вещи в доме на их изначальное положение — кровать Кэла в одном углу, а старый матрас, который он нашел для меня, на противоположной стороне помещения, возле кухни. Без электричества мы все равно не можем пользоваться кухонной техникой.
В центре комнаты — большая дровяная печь, и мне нравится, что она служит барьером между мной и Кэлом.
Не то чтобы он ко мне прикасался. Мне не нужно беспокоиться хотя бы об этом.
Пару дней назад, когда Дерек еще мог прокаркать пару слов, я подслушала разговор между ним и Кэлом.
Дерек сказал:
— Пап, когда я умру…
— Не говори так, — Кэл около часа сидел возле кровати его сына, пока я мылась и разминалась. Я оставила входную дверь открытой, так что стоя снаружи, я слышала их голоса.
— Пожалуйста, пап. Ты знаешь… — Дереку пришлось прерваться на кашель. — Ты знаешь, что мне осталось недолго. И я беспокоюсь за Рэйчел. Она совсем одна. У нее никого нет.
— С ней все будет хорошо.
— Не будет, если ты о ней не позаботишься. Пообещай мне. Пожалуйста.
Кэл говорил почти сдавленным тоном.
— Конечно, позабочусь.
— Обещай.
— Я обещаю. Она будет в порядке. Я присмотрю за ней.
— Сп-пасибо, — снова кашель. — Я рад… Я рад, что мы немного побыли вместе. Сейчас. В конце. Я и не знал, что тебе не все равно… до сих пор.
— Мне всегда было не все равно, — его бормотание настолько тихое, что я едва слышу его возле двери. Я почти застыла от такого множества эмоций. — Надо было удостовериться, что ты знаешь… раньше.
Это был конец разговора. Дерек зашелся беспомощным кашлем, и я услышала, как Кэл зашевелился, так что я вошла внутрь.
С тех пор, как я это подслушала, разговор тяжелым бременем тяготил мой разум.
Я верю, что Кэл говорил правду, когда обещал позаботиться обо мне, но меня с этим мужчиной не связывает ничего, кроме мальчика, которого мы оба любили, и сейчас он мне нравится ничуть не сильнее, чем восемь месяцев назад. Я не хочу оставаться здесь, совершенно одна с ним и изолированная от всех остальных. Само собой, для меня найдутся условия получше. Где-нибудь.
Прошло так много времени с тех пор, как я бывала в мире, что я даже не могу сама составлять нормальные планы.
Мне только что исполнилось восемнадцать. Должно же меня ждать какое-то будущее помимо бесконечных дней с грубым, ожесточенным мужчиной, который мне не нравится.
Когда подходит время ужина, я развожу небольшой огонь в дровяной печи, чтобы сделать омлет из трех яиц и вяленой свинины а также подогреть консервированные печеные бобы. Я делю омлет и бобы на две тарелки.
Кэл возвращается в дом со свежей водой, как раз когда еда готова, и мы оба садимся за маленький стол, чтобы поесть. Я съедаю свою порцию и выпиваю два стакана воды. Кэл начисто соскребает всю еду с тарелки и выпивает три стакана.
Ни один из нас не говорит ни слова.
Когда мы заканчиваем, в хижине уже темно, и единственный свет поступает через входную дверь, которую Кэл оставил открытой. Последние несколько недель солнечный свет причинял боль глазам Дерека, так что Кэл заколотил все окна картоном. В доме пахнет дымом, он полон глубоких теней и воспоминаний о Дереке.
Я ненавижу этот дом. Я ненавижу все.
Я хочу пойти домой, но у меня его больше нет.
Кэл берет наши тарелки и несет к раковине, чтобы помыть их принесенной водой. Затем он открывает шкафчик и смотрит на наши скудные запасы.
— Консервы заканчиваются, — в последние пару недель он уходил не так часто, поскольку у Дерека оставалось так мало времени. — Я завтра поеду и поищу еще. Тут еще полно удаленных местечек, в которые можно заскочить.
— Хорошо, — а что еще мне сказать? Он ведет себя так, будто тут нет вопросов, и я очевидно останусь тут с ним. С отцом моего мертвого бойфренда. Который мне по сути незнакомец.
Я не собираюсь этого делать. Меня должно ждать нечто лучшее.
И завтра я это найду.
***
На следующий день я жду, пока Кэл делает свои дела по дому и уезжает, и только потом ухожу сама. У меня нет автомобиля, но Дерек пользовался одним из мотоциклов поменьше, пока не заболел слишком сильно, так что я беру тот самый мотоцикл.
Само собой, Кэл не будет возражать. Не то чтобы он ему нужен. Он никогда не ездил на нем сам.
Я не оставляю записки и не беру с собой ничего, кроме нескольких полосок вяленой свинины, маленького пистолета, которым Кэл всегда позволяет мне пользоваться, и моей одежды, уложенной в старый рюкзак Дерека.
Не увидев меня после своего возвращения, Кэл заметит, что нет мотоцикла, пистолета и моей одежды, и поймет, что я уехала.
Он наверняка испытает облегчение. В конце концов, кто хочет тащить на себе бремя девочки-подростка? Он мне не родня и не имеет со мной эмоциональных уз.
(Формально Рэйчел совершеннолетняя, раз ей 18 лет, но в Америке вплоть до 21 года сохраняется ряд ограничений, поэтому вполне логично, что она называет себя подростком, — прим).
Я чувствую себя странно нехорошо и испытываю иррациональное чувство вины, пока уезжаю, но я выталкиваю эти чувства из своего сознательного разума. Это правильный поступок. Само собой, в городе остались какие-то знакомые мне люди. Я могу найти их. Я не возражаю против тяжелой работы, и я готова наскрести себе какое-то подобие
