его, но я не настолько наивна. Кэл не любит прикосновения еще сильнее, чем я, и даже нечаянное касание — это гарантированный способ испортить ему настроение. Вместо этого я обхватываю руками свою грудь и обнимаю себя.
Его серые глаза сверкают, задержавшись на моем лице дольше обычного. Затем он наконец бормочет:
— Поехали домой, ребенок.
***
Поездка до нашего дома на вершине горы получается долго, но это стоит тех усилий и бензина, что мы потратили. Я в хорошем настроении, и даже Кэл более разговорчив, чем обычно. Он отвечает на вопросы, которые я задаю ему про его путешествия и места, где он бывал. Как и я, он никогда не покидал пределы страны, но в отличие от меня, он путешествовал практически по всей территории того, что раньше было Соединенными Штатами.
Прежние географические границы уже практически утратили значение.
Кэл не особо распространяется о своем прошлом, но судя по тому, что я сумела собрать по маленьким озвученным им деталям, он раньше вращался в суровых кругах. Возможно, даже в среде преступников. Я знала, что он, должно быть, нарушал закон, потому что какое-то время сидел в тюрьме. Что бы он тогда ни сделал, кем бы он ни был, он определенно не хочет мне говорить, потому что всегда закрывается, когда я пытаюсь выведать больше информации. Он даже не рассказывает, как получил все эти ужасные шрамы на его левой руке.
Я знаю, что в прошлом он не был хорошим парнем. Дерек тоже это знал. Поэтому его мама так старалась держать Дерека подальше от Кэла, даже когда мы отчаянно нуждались в его помощи.
Мне нет дела до этого всего. Сейчас Кэл — не плохой мужчина. Он до сих пор грубый, ворчливый, с дурным характером, раздражающе упертый, такой же жесткий и неотесанный, как гравий.
Но он не плохой.
Я больше никогда в это не поверю.
Он приютил меня и ничего не потребовал взамен, хотя у него не было никаких причин так поступать.
Он теперь мой единственный друг и семья, но этого как будто хватало в те два года, что мы провели вместе. Я всегда была той, кому хватало одного человека. Сначала это была моя мама. Потом Дерек. А теперь Кэл. Мне не нужна куча друзей или большое сообщество.
Мне всего лишь нужен тот, кому я могу доверять и о ком могу заботиться, и Кэл стал таким человеком для меня.
Я все еще счастлива и обрадована, когда мы приезжаем домой и распаковываем всю нашу добычу. Мы можем наполнить нашу кладовку и оба шкафчика на кухне. Жилье до сих пор представляет собой маленькую хижину из одного помещения, как и всегда, но теперь это место кажется приятным и знакомым. Я поддерживаю чистоту, и Кэл даже нашел мне нормальную кровать. Односпальную кровать с хорошим матрасом. Кровати до сих пор стоят на противоположных сторонах комнаты, и он подвесил большую штору с моей стороны, чтобы я могла задернуть ее, если захочу больше уединения. На полу даже лежит парочка симпатичных ковриков.
Тут не очень просторно или роскошно, но уютно. Это дом.
Кэл идет позаботиться о курах (зимой нам пришлось зарезать последнюю свинью, когда мы не могли выходить за едой, а куры перестали нестись), пока я занимаюсь ужином.
Ужин состоит из яиц, как и почти всегда, но я открываю банку ветчины Spam, которую мы нашли вчера, и поджариваю ее в качестве добавки. Когда Кэл возвращается, мы едим. Мы оба не особо разговариваем, но это нормально. Мы все равно наслаждаемся едой.
Когда мы прибрались, я беру одну из наших новых книг и сворачиваюсь в кресле, чтобы почитать, а Кэл чистит наше оружие и затачивает ножи.
Когда темнеет, я откладываю книгу. Нет смысла тратить батарейки в фонарике или светильнике, чтобы почитать.
— Я пойду готовиться ко сну.
Кэл кивает и выходит на улицу.
Я бы спокойно переоделась за шторой, но он всегда выходит из хижины, когда я снимаю одежду. В первый год я очень ценила его учтивость, но теперь это кажется бесполезным жестом.
Конечно, я бы и не подумала возражать. Это лишь сделает его ворчливым. Иногда, когда у Кэла особенно плохое настроение, он несколько дней почти не разговаривает со мной. Я ненавижу, когда это случается, так что я почти никогда не испытываю его границы.
Я наливаю колодезную воду в ванну и быстро моюсь, после чего надеваю хлопковую пижаму. Она прикрывает меня почти так же хорошо, как обычная одежда, и я все равно больше не стесняюсь Кэла.
Вернувшись, он уже голый по пояс. Он явно мылся снаружи, потому что с его волос и бороды капает вода.
Я предостаточно раз видела его грудь. В одежде он всегда выглядит большим и крепко сложенным. Будто он в любом помещении занимает слишком много места. Но без рубашки он выглядит иначе. Его плечи широкие, мышцы груди и рук хорошо развиты, но его живот плоский и узкий. У него худая талия и мощные бедра. Шрамы на его руке всегда выделяются, но они не уродливые. Они помечают его как сильного. Стойкого. Как Кэла.
Его тело обладает свирепой грацией, и я неожиданно это подмечаю.
И не по хорошей причине.
— Что делаешь, ребенок? — он хмуро смотрит на меня, вываливая на кровать мешок мужской одежды, который я ранее оставила на его половине комнаты.
— Я ничего не делаю.
— Что-то не так? — его хмурая гримаса сменяется пытливой спешкой.
— Нет. Конечно, нет. Будешь носить эту новую одежду? — я киваю в сторону кучи на кровати.
Его плечи и челюсть расслабляются, когда он поднимает голубую рубашку на пуговицах.
— Не знаю, — он держит рубашку перед собой так, будто та может его ужалить. — Выглядит не слишком комфортно.
Я хихикаю.
— Я тебе где-нибудь найду галстук, и будешь готов отправиться в деловую командировку.
Он слегка закатывает глаза и бросает рубашку, подняв простую белую нижнюю футболку.
Он уже собирается натянуть ее через голову, но тут я замечаю его спину и вспоминаю лосьон, который мы этим утром нашли в магазинчике на заправке.
— Погоди, — говорю я, встаю и беру с полки одну бутылку из тех туалетных принадлежностей, которые я расставила ранее. — Давай я намажу тебе спину этим.
— Все и так в порядке, — рычит он.
— Нет, не в порядке. Все ужасно и становится только хуже. Должно быть, это тебя ужасно мучает.
Он ворчит, но не возражает, так что я считаю его ответ за утвердительный.
Несколько месяцев назад
