…Что она имеет в виду? Шики не нравится то, что я немного понимаю ее? Или она недовольна тем, что ей невольно импонирует мое понимание. Если подумать, то скорее второе.
— Ладно, хватит сказок на сегодня, — неожиданно поднявшись, Шики сунула руки в рукава кожаной куртки. — Бывай здоров. Ты мне нравишься, и мы снова встретимся. И довольно скоро.
Звякнув об столик монетками за гамбургер, ШИКИ, не задерживаясь, исчезла в толпе.
Расставшись с Шики, я направился домой по темной улице. Солнце уже садилось, и на улицах было совсем немного прохожих. Надо полагать, из-за серийных убийств.
Дома я обнаружил своего кузена, братца-Дайске. Разговор с ШИКИ меня странным образом вымотал, и я прошел прямо к котацу[8] и шлепнулся на подушку перед ним. Длинноногий братец-Дайске занял своими ходулями все место под котацу, и мне пришлось молча побороться, чтобы засунуть пятки в тепло. Но прилечь и расслабиться так и не удалось. Взяв со стола мандарин, я поинтересовался:
— Что ж ты не на работе, Дайске?
— А вот так вот. Нет даже времени забежать домой и соснуть. Дай, думаю, загляну к вам в гости, все равно через час обратно на дежурство. Пять человек прирезали за три месяца, конечно, у нас все стоят на ушах.
Братец-Дайске — полицейский. Совершенно неподходящая работа для такого лентяя.
— И как движется расследование?
— Ни шатко, ни валко. До сих пор мы тыкались без улик в потемках, но в последний раз убийца все же оставил нам подарочек. Специально, небось.
Дайске поднял лицо и серьезно глянул на меня.
— Не вздумай болтать, это информация для служебного пользования. Говорю только потому, что для тебя это может оказаться важным. Ты же помнишь, что я рассказывал про первую жертву?
Слушая его пространное описание второго и третьего убийства, я мог только надеяться, что остальные полицейские не так легко расстаются с секретной информацией.
Тело второй жертвы было рассечено пополам, от головы до промежности — какие оружие было использовано, никто так и не понял. Одна из половинок была прилеплена к стене.
У третьего человека были ампутированы все конечности, а обрубки оказались сшиты между собой — руки к ногам.
Четвертый был изрезан на куски, и на них отпечаталось какое-то круглое клеймо, эзотерический символ.
Пятая жертва превратилась в жуткую свастику, сложенную из отрезанных рук и ног.
— Убийца совершенно ненормальный, — пробормотал я, борясь с подступившей тошнотой. Дайске кивнул:
— Чтобы это понять, не нужно быть семи пядей во лбу. Ну, а ты что об этом думаешь, в целом?
— Меня спрашиваешь? Ну, возможно то, что все они были рассечены на части, имеет значение, ведь это характерно для каждого случая. Кроме того…
— Кроме того?..
— Мне кажется, убийца все глубже погружается в пучину безумия. И следующие жертвы могут быть не только на улице.
— Ты, прав, наверное. О-хо-хо, — Дайске устало прикрыл глаза ладонями.
— У него нет никакого нормального мотива и никаких правил. До сих пор убийства случались на улице, в безлюдных местах, но, если он никого не встретит, то может пойти и дальше — вломиться куда-нибудь. Лучше бы вашему начальству подумать об этом и принять меры.
— Кстати… — Дайске дипломатично сменил тему, — вот это мы нашли рядом с пятой жертвой.
Он положил на стол четкую фотографию жетона нашей школы. Многие относились к этим значкам несерьезно, учитывая, что от нас не требовали даже носить форму, но в правилах было написано, что полагается закрепить его на одежде, отправляясь в школу.
— Не знаю, то ли убийца не заметил пропажи потому, что дело было в траве, то ли он нарочно оставил его там. В любом случае, это что-то означает. Придется мне к вам наведаться в ближайшем будущем.
Мрачно нахмуренные брови Дайске сделали это предупреждение еще более зловещим.
Зимние каникулы пролетели, словно вспышка. Единственное, что заслуживает упоминания, это то, что мы вместе с Шики сходили в святилище на Новый год. Все прочие будничные и нормальные события моментально изгладились из памяти.
Когда начался третий триместр, Шики замкнулась еще больше. Даже я отчетливо ощущал ауру резкого отторжения, стоило к ней приблизиться.
После окончания уроков, когда классная комната осталась пустой, я нашел там одинокую Шики. Она не двигалась и ничего не делала, только молча смотрела в окно. Она выглядела настолько хрупкой и печальной, что я, не в силах оставить ее одну, без приглашения уселся за соседнюю парту. Мы молчали.
Ранний зимний закат окрасил тихий и пустой класс тревожными багровыми красками. Среди красных и черных теней ШИКИ, сложив руки на груди и прислонившись спиной к окну, небрежно спросила:
— Я не говорила тебе, что ненавижу людей?
— Впервые слышу. Это правда?..
— Да. Шики ненавидит людей. Она всегда была такой, с самого детства. Знаешь, дети доверчивы и ничего не понимают. Ребенком ты думаешь, что весь мир любит тебя. Безо всяких условий, просто потому, что ты любишь людей, они должны любить тебя в ответ. Об этом не задумываются, но это именно так.
— Ты права. Дети не привыкли сомневаться. Вспоминаю себя, как я любил и требовал любви в ответ. Единственное, чего я тогда боялся — это призраков. Теперь боюсь людей.
ШИКИ согласно кивнула.
— Но это очень важная вещь, Кокуто. Дело в чистоте и невинности. Когда ты маленький, то думаешь только о себе, и не умеешь замечать злых и испорченных мыслей, которые люди прячут глубоко в сердце. И пусть ты ошибаешься по отношению к некоторым, искренняя любовь родителей, в которой ты купаешься, учит тебя быть добрым и к другим людям. Ведь люди могут выражать только те чувства, с которыми знакомы.
Закат наложил красный макияж на ее лицо. В этот миг я не мог понять, кто говорит — Шики или ШИКИ. Впрочем, по большому счету это было и не важно, и я снова затаил дыхание, слушая монолог Шики.
— Но я была не такой. Я была не одна, с самого рождения. Внутри у Шики прятался ШИКИ, и она слишком рано поняла, что люди не так просты, как кажется. Она узнала, что все мыслят по-разному и вовсе не обязательно любят ее только за то, что она существует. Познав еще ребенком, какими уродливыми и страшными могут быть мысли других людей, она физически не могла полюбить их. Самое лучшее, чего они заслуживали по ее мнению — это холодное презрение. Она росла, стараясь не видеть окружающих людей. Единственное чувство по отношению к ним, которое знала Шики — отторжение. Ей не суждено избавиться от него.
Не знаю почему, но, глядя в глаза ШИКИ, я едва не заплакал. Сердце придавила свинцовая тяжесть. Она ненавидит людей?..
— Но… неужели ей не было одиноко?
— С чего бы? У Шики есть я. Конечно, оставшись один — взвоешь. Но она не была одна. Отгородившись от людей, закрывшись в прочном панцире, она не осталась одна.
Голос ШИКИ звучал решительно и твердо. Я не заметил ни следа неуверенности, ни капли обмана — ситуация его вполне устраивала.
Но неужели?..
— Но с недавних пор Шики начала вести себя странно. Я — неотъемлемая ее часть, но она неожиданно попыталась отречься от меня. Не понимаю. Отторжение, противоречие — это моя прерогатива, Шики же должна была лишь соглашаться, лишь принимать. Что бы это значило?
Резкий сухой смешок, который издала ШИКИ, отразился от стенок пустого класса. На губах мелькнула горькая усмешка. Или, может быть, — циничная?
— Кокуто, тебе никогда не хотелось кого-нибудь убить?
Алая маска, в которую превратилось ее лицо в последних лучах умирающего солнца, заставила мое сердце дрогнуть.
— Так далеко я не заходил. Максимум — врезать по морде.
— Понимаю. Но для меня — это единственное желание. Единственное.
Ее голос снова породил странное эхо.
Слова застряли у меня в горле.
— Ты уже слышал. Люди возвращают другим только те чувства, которые сами испытали. Я стою по ту сторону всех запретов и табу. Наши с Шики приоритеты полярно отличаются. Во мне находят жизнь все порывы, подспудно подавляемые Шики, — в этом причина и смысл моего существования, и я прекрасно это знаю. Бесконечное убийство собственной воли, удушение темной стороны, которую зовут ШИКИ — меня. Мне приходилось убивать себя снова и снова, тысячи тысяч раз. Понимаешь? Убийство — моя стихия, я больше ничего не знаю и не могу. Только убивать.
Она повернулась спиной к окну и мягкими шагами направилась ко мне. Неожиданно меня по коже продрал мороз. Почему?.. Как может беззвучно приближающаяся ко мне девушка внушать столь леденящий ужас?
— Ты понимаешь, Кокуто? Что убийство означает для Шики?
Она остановилась рядом, совсем близко и прошептала:
— Уничтожение всего, что пытается открыть ее ракушку. Примитивная самозащита.
На губах ШИКИ расцвела непонятная улыбка. Улыбка, с которой все сводят к шутке. Но можно ли назвать шуткой эти слова?
