мне самому оно понравилось.
Я пришел из школы. Бабушка греет обед!
Хочу ли я его съесть?
Но разрешат ли мне посолить котлету?!
Дай мне соль! Дай мне компот.
После обеда бабушка пошла вздремнуть, а я сел в крутящееся кресло и начал вертеться вокруг его оси. Сначала в одну сторону. Потом в другую. Перед глазами у меня все поплыло – я попробовал встать и свалился на пол. Когда мне стало чуть получше, я взял у бабушки на столе лупу и стал качаться на стуле, то приближая ее к глазам, то отдаляя. Все, что было в комнате, подъезжало и отъезжало с дикой скоростью. У меня снова начала кружиться голова, поэтому я встал и стал рассматривать разные вещи. Сначала я увидел, как в ковре на полу копошится крохотный коричневый жучок. Потом – маленькое пятнышко от фломастера, которым я изрисовал шкаф, когда был маленький. Затем я стал изучать корешки книг в шкафу и стоявшие за стеклом фотографии. На одной из них красивая и молодая бабушка сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Я видел эту фотографию сто раз, но только сейчас посмотрел на нее через лупу. Я разглядел зеркало у бабушки за спиной, а в нем – объектив фотоаппарата. И вдруг я увидел человека, который держал этот фотоаппарат. Через лупу были видны уши, волосы и клетчатая рубашка. Но больше я ничего разглядеть не успел, потому что бабушка позвала меня обедать, и, судя по всему, не в первый раз:
– Сколько раз надо звать? – скорбно сказала она, прижимая к груди половник.
Потом меня забрала мама. Дома мы с ней пили какао и, свернувшись под одеялом, смотрели «Гравити Фолз». Когда я ложился спать, из окна как обычно доносились звуки объявления о том, что со второй платформы отправляется поезд на станцию… А на какую – я не расслышал, потому что заснул. И не успел подумать о человеке на фотографии.
Глава 6. Я заболеваю, а мама и бабушка ссорятся
В школе не происходило ничего интересного: я так и не понял, зачем нужно было меня туда отдавать. Каждый день после уроков мама спрашивала:
– Как дела?
– Нормально, – каждый раз отвечал я.
– Что ты делал?
– Ничего особенного.
– Ты с кем-нибудь подружился?
– Со всеми.
– Неужели ты не можешь мне что-нибудь рассказать?
На самом деле я ни с кем не подружился. На перемене все сидели и играли в телефоны. Все, кроме меня, потому что мне мама купила кнопочную «нокию».
– Но у всех в классе смартфоны! – попробовал поскандалить я.
– Не обязательно быть как все, – отрезала мама. – Зато ты книжки читаешь и знаешь, какой длины кишечник, а они – вряд ли.
И где тут логика? В общем, ходить в школу мне хотелось все меньше, поэтому каждое утро за завтраком я говорил, что плохо себя чувствую. Особенно в те дни, когда у нас была физкультура. Мама начинала волноваться. Она с тревогой смотрела на меня, щупала лоб и светила в горло фонариком телефона. Два раза она оставила меня дома. Еще два раза я позвонил из школы во время уроков и прямо перед физрой меня забрала бабушка. Я был так рад, что забыл сделать вид, что мне плохо. Поэтому, когда я по-настоящему заболел, мне никто не поверил и пришлось торчать в школе до конца уроков с температурой.
Из школы меня забрала бабушка, потому что как раз в тот день мама была на работе. Бабушка отправила меня в постель и поставила у кровати огромную стеклянную банку с клюквенным морсом.
– Надо пить и писать, – безапелляционно заявила она.
– Но я не хочу пить.
– Никаких «не хочу».
Морс оказался очень кислым, поэтому, сделав глоток, я тут же выплюнул его обратно.
– Какая гадость.
– Так нельзя говорить про еду, – обиделась бабушка.
– Давай посмотрим старые фотографии? – предложил я.
– Прекрасная мысль, – обрадовалась бабушка. – Заодно померим температуру.
Она достала из картонного футляра старый градусник и начала трясти им с такой силой, как будто хотела, чтобы из него высыпались все цифры.
– Бабушка, но ведь есть цифровые термометры. Его нужно просто ко лбу поднести – он сразу запищит и покажет температуру.
– Не верю я этим новым приспособлениям, – бабушка сунула градусник мне под мышку. – Ну что, посмотрим альбом?
– Возьми заодно те, которые стоят за стеклом.
Бабушка достала толстый серый альбом и вытащила из-за стекла фотографии. Альбом начинался с настоящих древностей. На фотографиях застыли черно-белая дама в огромной шляпе, семья с десятью детьми, маленький мальчик на стуле.
– Они все умерли? – спросил я.
– Да, Морковкин, – вздохнула бабушка. – Это мой дедушка, – показала она на мальчика на стуле. – Петр Федорович, царствие ему небесное. Расстрелян в тридцать восьмом году.
– На войне?
– Нет, Морковкин. Война началась в сорок первом. А деда расстреляли как врага народа в тридцать восьмом. Потому что он был из дворянской семьи, а его брат воевал на стороне белых во время Гражданской войны.
– Я ничего не понял.
– Если коротко, то сначала в России правил царь. Потом случилась революция: царя заставили оставить трон. Началась война: красные были за революцию, а белые – за царя. Но красные выиграли, белые в основном бежали за границу. А еще через какое-то время советская власть стала преследовать всех, кто казался ей опасен. И не просто преследовать, а убивать. Вот и Петр Федорович… – бабушка тяжело вздохнула и вытерла глаза.
Я погладил ее по руке и вытащил из стопки бабушкину фотографию с зеркалом за спиной.
– Ты тут совсем молодая.
– Да, это восьмидесятый год. Во время Олимпиады.
– А кто тебя сфотографировал? – спросил я как ни в чем не бывало.
– Не помню уже. Давно это было, Морковкин.
– Можно я возьму себе эту фотографию?
Бабушка помолчала.
– Почему именно эту? Я могу тебе дать ту, где мама совсем маленькая. Смотри, какая она тут прелестная девчушка!
– Но ты тут такая красивая. Я повешу ее у себя над кроватью.
– Ну хорошо, возьми. Пусть побудет у тебя. Но только на время – я привыкла, что она всегда тут стоит…
К тому моменту как мама наконец пришла с работы, я успел выпить треть банки с морсом и пописать целых три раза. Мама потрогала мой лоб:
– Вроде не горячий.
– Тридцать семь и девять, – скорбно сказала бабушка.
– Ерунда.
– И ты потащишь ребенка с температурой на улицу?
– Нам идти всего-то ничего. Можно попить? – мама взяла мой стакан с морсом и сделала глоток.
– Господи, какая
