на одно плечу, шапочку соболью на одно ушко»[73]. Образ этого богатыря появляется только в XVI веке, когда шуба как особый предмет аристократического гардероба уже выделилась из общего массива верхней меховой одежды; для рассматриваемого в главе периода истории до XIII века этот предмет одежды пока нехарактерен, но более чем показательна манера его ношения.
Востребованность меха и интенсивная добыча промыслового пушного зверя на территории Древнерусского государства, обусловленная растущим спросом, вызвала новый меховой кризис. Особенно быстро был уничтожен соболь – обитатель густого хвойного леса[74]. Вероятно, уже в XI – XII веках его местом обитания стал преимущественно Север, куда и направились наиболее предприимчивые добытчики. Так, в «Повести временных лет» в записи под 1096 годом сообщается об экспедиции в Югру слуги (отрока) новгородца Гюряты Роговича: «и есть не разумети языку их, но кажут на железо и помавают рукою просяще железа, а аще кто даст им нож ли, секиру, и они дают [соболи, куницу, белку] противу»[75].
Постепенное сокращение промыслового пушного зверя привело к подорожанию меха, и он продолжал существовать как элемент аристократической культуры. Однако в качестве важнейшего предмета русской торговли мех уже уходил на второй план.
* * *
Итак, с древнейших времен меховые шкуры, задействованные в ритуалах культа медведя и прочих хищных животных, наделялись особенным сакральным значением. «Меховые» обряды и ритуалы прочно увязывались с идей достатка и богатства; со временем аналогичное значение получил и мех сам по себе. Обилие меха в интерьере и в одежде стало признаком благополучия и процветания человека. Популярность меха как сакрального символа и как символа богатства и процветания, житейской состоятельности, в конце концов привела к тому, что верхняя одежда знати почти полностью состояла из меха либо обильно им украшалась. Говоря шире, мех стал важной частью трансформации догосударственной русской материальной культуры в культуру государственную.
Все вышесказанное предваряло появление главного и весьма ценного во многих отношениях символа исторической меховой культуры – русской шубы.
Глава 2
Московская шуба и начало формирования национальной идентичности (XIII – XV века). «Меховые» войны
Москва в борьбе за мех
Киевская государственность стояла на двух китах: на силовом захвате ресурсов и на получении выгод от международной торговли[76]. Со временем оба источника иссякли. Вместе с первым кризисом экстенсивной модели развития, усилением политической раздробленности и монголо-татарским нашествием завершилась история Древнерусского государства.
На фоне общего упадка в начале XIV века наиболее сильным центром русских земель, из числа оказавшихся под властью Золотой Орды, стала Северо-Восточная Русь. Этому способствовала ее отдаленность от опасных соседей, а также местные традиции единой централизованной власти, способной воспользоваться всеми имеющимися ресурсами и адаптироваться к реалиям татарского владычества. Именно здесь князья некогда небольшой Москвы (потомки младшей ветви Владимиро-Суздальских правителей) в первой половине XIV века сумели сделать свой город важнейшим политическим, военным и религиозным центром, победив в противостоянии с Тверским княжеством.
В относительной стабильности развивалась Новгородская земля – торгово-олигархическая республика, более прочих сохранившая контакты с Западом. Земли западной и южной Руси так и не смогли оправиться от кризиса XIII века: они пришли в упадок и со временем оказались в составе нового сильного государства – Великого княжества Литовского, в XIV веке прибавившего к своему названию обозначение Русского. Литовские князья скоро стали главной соперничающей силой Москвы, поскольку считали себя преемниками древнерусских князей по праву силы и владений. В таких условиях московские князья должны были использовать все имеющиеся в их распоряжении средства, чтобы собрать необходимое для развития своих земель состояние. Только правильное использование ресурсов позволяло накопить необходимые средства в условиях постоянной выплаты дани и множества других нерегулярных сборов для Орды[77]. Непрестанный поиск ресурсов и нехватка денег, формирующие привычку копить и экономить, вынужденная хитрость и ловкость в отношениях с ордынскими ханами и принципиальная жесткость с местным населением – все это вырабатывало политические традиции, волей времени ставшие фундаментом для строительства будущего Московского государства.
Очевидно, что среди имеющихся у русских ценных ресурсов мех представлял для татар особую ценность. Итальянский путешественник Плано Карпини, посетивший Русь сразу после монголо-татарского нашествия, стал очевидцем того, как татарский наместник велел каждому, начиная с младенца, платить дань шкурами «белого медведя» (возможно, подразумевая под ним песца или горностая), черного бобра, черного соболя, хорька и лисы[78].
С приходом татар их культурное влияние довольно быстро распространилось и на одежду, усилившись в XV веке; оно «оставило след в наименованиях отдельных предметов – кафтан, шуба, сарафан – и более всего затронуло костюм феодальной верхушки общества»[79].
Московская культура, как известно, вырабатывалась в активном усвоении кочевых культур – при неизменном отрицании их происхождения[80]. Со временем старое русское слово кожух, обозначавшее одежду на меху, было заменено словом тулуп, которое на тюркском языке буквально значит «кожаный мешок без швов из звериной шкуры»[81]. Тулуп быстро набирал популярность, что объясняется его дешевизной, широким распространением и доступностью овец вначале у кочевников-татар, а затем и на Руси. Впрочем, русские шили тулупы и из заячьего меха. Тулуп был одеждой бедняков и только в XVII веке вошел в относительное употребление среди элиты. Вероятно, в начале XIV века в русских землях стал известен кафтан (хафтан) – типичная золотоордынская одежда[82] длиной до пят, концы рукавов которой заменяли рукавицы или «персчатые рукавицы» – перчатки. Кафтаны получили большое распространение в XV веке (в том числе и с меховой отделкой) и в последующее время бытовали очень широко[83].
Пушнина по-прежнему обильно украшала одежды знати, как на Руси, так и на Западе и на Востоке, и, к счастью для русских, она неизменно пользовалась высоким спросом на международном рынке. В XIII веке главным центром пушной торговли с Западом был Новгород. Он же занимал лидирующее место по добыче пушного зверя. Это неудивительно, ведь основная часть лесных массивов, где еще оставался пушной зверь, в это время находилась либо на землях этой торговой республики, либо в районах сбора новгородцами дани. Добыча меха и его выделка стали одним из самых прибыльных занятий местного населения. Кроме того, новгородские купцы вели активную торговлю с находящейся на востоке Пермью – землей, очень богатой ценным зверем, население которой (зыряне) охотно шло на торговый контакт[84]. Важным источником пушнины для предприимчивых жителей Новгорода была Карелия, жители которой регулярно платили меховую дань, хотя в целом оставались враждебны к своим южным соседям. Здесь водилось ценное и редкое животное – белая росомаха. Все чаще в эти края проникали шведские торговцы, вступая в военные конфликты с русскими купцами[85].
На протяжении всей первой половины XIV века количество ценного пушного зверя в Восточной Европе стремительно сокращалось. Теперь татары охотно принимали мех в виде даров, но требовали выплаты дани серебром. Не случайно Иван Калита, самый успешный из московских князей, запомнился современникам жестокими поборами как со своих подданных, так и с соседних русских земель[86]. Поиски дохода превратились для Москвы в навязчивую идею, а главным средством его получения была избрана пушнина. Именно пушной промысел стал средством, которое помогало богатеть и развиваться Московскому княжеству.
Желание получить доступ к лесным массивам на севере заставило Ивана Калиту в 1328 году купить Белозерское княжество, что вызвало большое недовольство русских князей, также занимавшихся меховой торговлей. Около 1338 года хан Узбек лишил Ивана белозерского ярлыка, передав его представителю рода местных князей – Роману Михайловичу. Однако здешняя меховая торговля уже надежно контролировалась Калитой, и доступ к местному «мягкому золоту» для Москвы был открыт.
Не меньший интерес для Ивана Даниловича представляло Ростовское княжество, земли которого простирались далеко на северо-восток, охватывая богатые пушным зверем леса. С 1331 года здесь начал править зять Ивана Калиты, во всем ему послушный[87]. Но два региона, пусть даже богатых мехом, уже не могли удовлетворить стремительно растущих аппетитов Москвы. В 1333 году Калита взял под контроль торговлю
