Читаем без скачивания Под покровом небес - Пол Боулз

– Hé! M’sieu! Qu’est-ce ti vo?[6]

Порт решил ответить. С французским у него было все в порядке.

– Кто, я? Ничего.

Араб спустился с обрыва, встал перед ним. И с характерной для них нетерпеливой, почти гневной жестикуляцией продолжил допрос. Что вы там делаете, совсем один? Откуда вы взялись? Что вам тут надо? Вы что-нибудь ищете? На все это Порт устало отвечал: ничего. Вон оттуда. Ничего. Нет.

Какое-то время араб молчал – видимо, решая, какое направление придать разговору. Несколько раз он яростно затянулся сигаретой, отчего она засияла очень ярко, потом щелчком выкинул ее и выдохнул дым.

– А не хотите ли прогуляться? – спросил он.

– Что? Прогуляться? Куда?

– А вон туда. – Его рука сделала взмах в сторону гор.

– А там что?

– Ничего.

Между ними вновь повисло молчание.

– Я вас угощу выпивкой, – сказал араб. И сразу же вслед за этим: – Как вас зовут?

– Жан, – сказал Порт.

Араб дважды повторил это имя, словно оценивая его достоинства.

– А меня, – (тут он постучал себя по груди), – Смаил. Ну что, пойдем выпьем?

– Нет.

– Почему нет?

– Мне что-то не хочется.

– Вам что-то не хочется. А чего вам хочется?

– Ничего.

Тут разговор начался сначала по второму кругу. С той лишь разницей, что на сей раз в голосе араба звучало неподдельное возмущение: «Que’est-ce ti fi là? Qu’est-ce ti cherches?»[7] Порт встал и принялся карабкаться по склону, однако не тут-то было. Всякий раз он съезжал обратно вниз. Вот и араб уже тут как тут, тянет за локоть.

– Эй, ты куда, Жан?

Не отвечая, Порт отчаянным рывком выбрался наверх.

– Au revoir,[8] – бросил он через плечо и быстро зашагал по середине улицы.

Сзади донеслись звуки отчаянного карабканья, через секунду мужчина с ним уже поравнялся.

– Вот! Даже и меня не подождал! – проговорил он обиженным тоном.

– Нет. Я сказал: прощайте.

– Вот еще. Я пойду с тобой.

Порт не ответил. Довольно долго они шли молча. Когда подошли к первому фонарному столбу, араб сунул руку в карман и вытащил оттуда замызганный бумажник. Бросив на него беглый взгляд, Порт продолжал шагать.

– Смотри! – выкрикнул араб, махая бумажником перед его лицом. Порт не смотрел.

– Что там у вас? – равнодушно спросил он.

– Я служил в Пятом стрелковом батальоне. Смотри документ! Смотри! Сам увидишь!

Порт ускорил шаг. Вскоре на улице начали попадаться люди. Никто из прохожих к ним особенно не приглядывался. Такое было впечатление, что рядом с арабом он сделался невидимым. Но теперь он уже не был уверен, что они идут куда следует. И надо было ни в коем случае этого не показывать. Он продолжал шагать прямо вперед, как будто никаких сомнений не испытывал. «Перевалим через гору, и дорога пойдет вниз, – сказал он себе. – А там уж я разберусь».

Вокруг все выглядело незнакомым – дома, улицы, кафе… Даже планировка города по отношению к горе! Вместо перевала, после которого, по идее, должен начаться спуск, чем дальше вперед, тем более явно улицы лезли вверх, и хоть прямо иди, хоть сворачивай куда угодно. А чтобы вниз, так это надо идти обратно. Араб с надутым видом тащился поблизости – то рядом, то приотстав, когда для двоих проход становился чересчур тесным. Завязать разговор больше не пытался; Порт радостно отметил, что дыхание араба немного сбилось. «Если надо, я могу выдерживать эту гонку всю ночь, – думал Порт, – но как же я, черт подери, в гостиницу-то попаду?»

Внезапно они оказались на улице, которая была просто каким-то коридором. Стены над их головами чуть не смыкались, местами промежуток между ними сужался до нескольких дюймов. На миг Порт засомневался: идти по этой улице ему не хотелось, тем более что к отелю она явно не ведет. Тут оживился араб:

– Не знаешь этой улицы? Называется рю де ла Мер Руж.[9] Знаешь ее? Пошли. Тут по дороге есть арабские кафе. Совсем рядом. Пошли.

Порт заколебался. Любой ценой ему хотелось поддерживать впечатление, будто он знает город.

– Je ne sais pas si je veux y aller ce soir,[10] – как бы подумал он вслух.

Араб возбужденно схватил Порта за рукав, стал тянуть.

– Si, si! – восклицал он. – Viens![11] За выпивку плачу я!

– Я не пью. Кроме того, уже очень поздно.

Неподалеку два кота принялись орать друг на друга. Араб шикнул на них и затопал ногами; коты бросились в разные стороны.

– Ну, давай тогда выпьем чаю.

– Bien,[12] – вздохнув, согласился Порт.

Кафе имело сложный вход. Пройдя в низкую арочную дверь, они оказались в темном коридоре, который вывел в садик. Там стоял густой и не слишком приятный запах лилий, к тому же смешанный с благоуханием отхожего места. Во тьме они прошли через сад и поднялись по длинной лестнице с каменными ступенями. Сверху доносилось стаккато бендира, инструмента, похожего на бубен; в чьих-то руках он вяло подрагивал, задавая ритм колыханию моря голосов.

– Сядем внутри или снаружи? – спросил араб.

– Снаружи, – отозвался Порт.

В ноздри ему проник бодрящий дымок гашиша; ступив на верхнюю площадку лестницы, он непроизвольно пригладил волосы. Даже этот еле заметный жест не укрылся от араба.

– Дам тут не бывает, так что…

– О, это я знаю.

Проходя в дверь, он заметил, что помещение представляет собой длинную анфиладу крохотных, ярко освещенных комнаток, полных мужчин, во множестве сидящих на тростниковых циновках, там и сям покрывающих полы. У всех на головах либо белые тюрбаны, либо красные шешии. Это придавало группе собравшихся такую однородность, что Порт, войдя, не удержался и хмыкнул: «Надо же!» Когда они были уже на террасе под звездами и где-то неподалеку из темноты зазвучали ленивые переборы струн уда, этого предшественника европейской лютни, Порт сказал своему спутнику:

– А я и не знал, что в этом городе еще осталось нечто подобное.

Араб не понял.

– В каком смысле? – переспросил он. – Подобное чему?

– Ну, чтобы одни арабы. Как здесь, например. Я думал, все здешние кафе похожи на те открытые, уличные, где все вместе: евреи, французы, испанцы, арабы и так далее. Думал, война все изменила.

Араб усмехнулся:

– Война – это плохо. Много народу погибло. Нечего было есть. Вот и все. Как это может изменить наши кафе? Нет-нет, друг мой. Они остались такими же, как всегда.

И после секундной паузы заговорил опять:

– А, значит, ты не был здесь со времен войны! Но до войны бывал?

– Да, – сказал Порт.

Это действительно было так: однажды он провел в этом городе полдня, когда его судно сделало сюда краткий заход.

Принесли чай; они прихлебывали его и болтали. Мало-помалу у Порта в голове вновь начал вырисовываться образ Кит, сидящей у окна. Сначала, едва осознав это, он почувствовал укол вины. Затем подключилась фантазия, и он увидел ее лицо со сжатыми в ярости губами; а вот она раздевается, разбрасывая тончайшее белье по всей мебели. К этому времени она, конечно, перестала его ждать и улеглась в постель. Он пожал плечами и впал в задумчивость, побалтывая стаканом с остатками чая на дне, крутя им и следя глазами за этими круговыми движениями.

– Что-то ты загрустил, – сказал Смаил.

– Нет-нет. – Он поднял взгляд и мечтательно улыбнулся, потом снова уставился на стакан.

– Жизнь такая короткая! Il faut rigoler.[13]

Порт почувствовал раздражение: его настроение не располагало к трактирному философствованию.

– Да, это я знаю, – отрывисто бросил он и вздохнул.

Смаил сжал его локоть. Глаза араба сияли.

– Как выйдем отсюда, пойдем, я познакомлю тебя с хорошим человеком.

– Да не хочу я ни с кем знакомиться, – сказал Порт, но добавил: – Хотя за приглашение все равно спасибо.

– Н-да-а, что-то ты раскис, – усмехнулся Смаил. – Этот человек – девушка! Прекрасная, как луна.

У Порта замерло сердце.

– Девушка? – машинально повторил он, не отрывая взгляд от стакана. Собственное внутреннее волнение смутило его. Он поднял взгляд на Смаила. – Девушка? – снова повторил он. – В смысле, проститутка?

Смаил немного даже возмутился.

– Что? Проститутка? Ты, я смотрю, дружище, плохо меня знаешь! Я бы не стал предлагать тебе подобное знакомство. C’est… de la saloperie, ça![14] Она хороший человек, она мой друг, элегантная, воспитанная девушка. Когда с ней познакомишься, сам увидишь.

Невидимый музыкант прервал игру на уде. Во внутреннем помещении кафе начали выкликать номера, выпавшие в лото: «Ouahad aou tletine! Arbaine!»[15]

– И сколько же ей лет? – спросил Порт.

Смаил замялся.

– Около шестнадцати. Шестнадцать или семнадцать.

– Или двадцать, или двадцать пять, – предположил Порт с кривой усмешкой.

Смаил опять возмутился.

– Что ты несешь, какие двадцать пять? Говорю тебе, шестнадцать или семнадцать. Ты что, не веришь мне? Слушай. Я вас познакомлю. Если она тебе не понравится, ты просто заплатишь за чай и мы уйдем. Разве это не справедливо?