углу, в креслах, перетащенных с моей веранды. Между нами стоял перевёрнутый ящик из-под оборудования, он сейчас служил нам столиком. На нём стояла пузатая бутылка выдержанного рома, два толстостенных бокала и металлическая коробка с сигарами. Запах табака и дерева, ромовый букет и тёплый воздух с ароматом сушёных водорослей и пальмы, всё это складывалось в ощущение почти абсурдного уюта.
— Красивая, чёрт побери, работа, — сказал Филипп Иванович, глядя на то, как один из ботов бесшумно и уверенно поворачивал двигатель машины на подвесе, фиксируя балансировку маховика. — Ни тебе масла по щиколотку, ни стука молотка, ни мата… даже скучно как-то.
— Вот именно. Будто всё это делают не боты, а музыканты. — Я потянулся к рому и аккуратно плеснул в оба бокала. — За эту тишину, Филипп Иванович.
— За тишину, Костя, — отозвался он и чокнулся со мной.
Мы сделали по глотку. Генерал зажал сигару в пальцах, вдохнул аромат, но пока не зажигал.
— Скажи честно… — начал он, — ты зачем всё это делаешь? Машину деда, мастерскую, боты… Мы ведь с тобой оба знаем: жизнь такая, что никто не даст спокойно чинить ретро-тачки под пальмами. Обязательно вляпаемся. Или уже вляпались.
Я помолчал, слушая, как «Друг» через интерфейс отправляет только мне отчёт: «Окружение в радиусе 500 метров — чисто. Все „Мухи“ на позициях. „Птичка“ в пассивном наблюдении. Акустических и тепловых следов — нет».
— Наверное, — начал я, крутя бокал в руках, — это нужно мне самому. Не как проект, а как зацепка для души. Мы слишком многое делаем на автомате, по необходимости. Даже хорошее делаем — потому что надо. А тут… просто хотел собрать то, что развалилось. Не потому что нужно, а потому что могу. Наверное еще потому что хочу жену порадовать.
Генерал наконец закурил. Щёлкнул зажигалкой, затянулся, выпустил струю густого дыма, которая мгновенно смешалась с туманной дымкой над ромом.
— По-человечески понимаю. Сам иногда думаю: чего бы построить… не туннель под Ла-Маншем, а что-то простое. Дом, баню, и только потом вспоминаю, кто я и где. И отпускает.
— Тут разница в одном, — сказал я, — вы уже прошли почти всё. А я ещё только иду в этой жизни, и не хочу потерять хоть что-то настоящее на этом пути.
Мы замолчали. Боты тем временем почти завершили разборку. Один из них неспешно протирал поверхности спиртовым составом, второй уже начал раскладывать детали по секторам хранения и судя по движению, анализировал геометрию деформированных элементов.
Из интерфейса «Друг» подал в сознание краткий отчёт:
«Режим скрытого наблюдения активен. Все подкасы под контролем. В случае вторжения — немедленное оповещение.»
Генерал откинулся в кресле, выпустил кольцо дыма и вдруг сказал негромко:
— Странное чувство, Костя. Будто мы в каком-то будущем…
Я хмыкнул:
— А может, это просто единственное настоящее, которое получилось сохранить?
Мы сидели в этой тишине ещё долго. Иногда поднимали бокалы, иногда просто молчали. За нас говорили лишь тени от работающих ботов и треск табака в сигаре. И, может быть, именно в эту ночь — среди водорослей, ботов и машинного железа — мы оба на мгновение поверили, что всё не зря.
* * *
Ночь в мастерской закончилась не внезапно, а как-то мягко. Костя заснул прямо в кресле, в той же позе, с полупустым бокалом в руке. На груди был тонуий клетчатый плед, аккуратно наброшенный Измайловым перед тем, как тот тихо вышел из мастерской. Всё было по-мужски просто, без красивых слов и сантиментов, но с той заботой, которую не нужно ни кому объяснять.
Боты замерли заранее — сигнал от «Птички» поступил, как только на террасе касы Инна открыла дверь. По протоколу они тут же свернулись в беспорядочные кучи: один вжался в стену среди свёртков ткани, друго вообще застыл, будто так и должно было быть.
Инна вошла в автомастерскую осторожно, без стука как кошка. Шаги её были неслышны на песке, занесённом ветром на бетонный пол. Она приподняла край брезента висевшего на проходе, зарылась взглядом в полумрак… и сразу поняла всё.
Её муж спал. Уставший, растрёпанный, но довольный. Вокруг — аккуратно сложенные детали автомобиля, обшитые стены, свежий запах древесины и йода. Вся крыша была уже на месте — плотно собранные пальмовые листья, выцветшие после обработки, казались искусственными. По углам — закреплённые полки под оборудование и разные детали, подведённые кабели питания, вентиляционные щели.
Жена Кости остановилась и долго смотрела. Улыбнулась, как-то особенно — благодарно, с тем теплом, которое бывает только у тех, кто по-настоящему любит. Коснулась краем пледа плеча Кости, но не стала будить. Вместо этого направилась к дальнему ящику, где стояла маленькая походная плитка на керосине и турка.
Минуты спустя по мастерской уже поплыл бодрящий аромат свежесваренного кофе. Чёрного, крепкого, как ночь, в которой ее муж работал ради ее мечты. Она аккуратно налила первую чашку, присела рядом на другой ящик, поднесла её к лицу — и в этот момент Костя открыл глаза.
— Доброе утро, — прошептала она, — герой труда и романтики.
Костя улыбнулся, не сразу осознав, где он.
— Ты как здесь?..
— Искала тебя. А нашла — вот это, — она обвела рукой мастерскую. — И, кажется, совсем по-новому узнала тебя.
Он сел, подтянул плед, взял чашку. Сделал глоток и с облегчением выдохнул.
— Вот теперь точно — утро.
В мастерской снова наступила тишина, но уже иная. Тёплая, семейная. Тишина для двоих…
* * *
Утро окончательно вошло в свои права. Сад наполнялся светом, лениво стрекотали цикады, а ветер с моря доносил свежесть и едва уловимый запах соли. На широкой террасе перед касой стол был уже накрыт: тарелки с тёплыми тостами, миска с гуавовым вареньем, чашки кофе, сок из маракуйи. Всё было просто и по-домашнему. как мы и любили.
Инна сидела боком к морю, волосы её были ещё влажные после душа, лицо — спокойное, почти умиротворённое, я напротив, с всё ещё лёгкой усталостью на лице, но с видом человека, сделавшего важное дело. Жена смазывала тост маслом и поглядывала на меня с особой благодарностью.
— Ты хоть выспался? — спросила Инна, откусывая от манго.
— Как младенец… в кресле… в мастерской… под звуки воображаемых сверчков из вентиляционной решётки.
Они рассмеялись.
В этот момент со стороны ворот послышались знакомые шаги. Измайлов шел в белой рубашке, но с привычной папкой в руках и сигарой во рту. Он махнул рукой:
— Не спешите вставать, завтракать можно и под хорошие новости!
Я поднял брови, встал и пододвинул генералу стул.
— Что-то срочное?
— Не срочное. Но, скажем так, приятное. Особенно для кое кого
