стоящий рядом со стопкой готового материала.
— Такого мало, — пробурчал мужчина с действительно сильными руками (егип.: Шабака — «сильные руки»).
— Можешь брать вот такой, такой, но ни в коем случае не такой, — каждый раз ему были предъявлены образцы.
— Почему? — спросил Саптах у юного управляющего.
— Содержание крахмала должно быть умеренное.
— Крахмала? — слово прозвучало как-то по-варварски, незнакомо.
— Сладости, — кажется, Афарэх испугался своей оговорки. — Слишком много — делает лист хрупким, мало — рыхлым.
— Надеюсь, твой дед сможет отстоять налаженное дело, — совершенно искренне сказал ошарашенный Саптах.
Ему посчастливилось посетить упомянутое предприятие по производству папируса рядом с Гермополем. Там производство — это настоящий ритуал с воскуриванием благовоний для очистки места и материалов, пением гимнов Тоту (егип.: Джхути) и другим богам.
Добавляют множество сакральных ингредиентов, строго следуют какой-то замысловатой рецептуре, которую держат в строгой тайне.
Здесь же всё так буднично, никаких ритуалов и никаких добавок. И вот вопрос: какой папирус обладает большей ритуальной чистотой: тот, над которым прочитано столько песнопений, или тот, над которым не прочтено ничего?
Саптах часто размышлял над тем, почему написанное на папирусе проклятие и мольба об исцелении действуют одинаково? Как ка и аху богов, благословивших писчие материалы, взаимодействует с хека заклинаний?
И вот уже второй раз за утро его постигло озарение:
— Афарэх, ты вернулся с Запада? — спросил писец с испугом.
* * *
Этот вопрос очень непростой!
Саптах не разглядел, что моя детская прядь — крашенная. Я в этом мире полностью седой несмотря на юный возраст, специально к его приходу замаскировался, сажей натёр.
Я не альбинос — загар такой же как у всех, брови и ресницы чёрные. Так что только локон юности бросается в глаза. Это такая традиционная причёска у детей. Свисает у мальчиков сбоку пучок волос, а остальная голова бритая. У девочек он посередине, если кто не знает других отличий, то можно и так отличать. У моей маскировки есть плюс: вошки не заводятся, им сажа не нравится, а вот у остальных деток полно насекомых. Да и у взрослых тоже.
Пока его ждал, приходилось часто натирать, не брить же каждое утро белую щетину. Бритва-то одна на всю деревню. Да и с косички сажа смывается.
В прошлом мире говорили: «Бог шельму метит», — а в этом есть поверите аналогичное.
Магическими способностями, хека, обладают боги, духи усопших предков, царь… и те, кто родился с физическими изъянами.
Египтяне, например, с одной стороны боятся карликов как самых могучих колдунов, а с другой — без них не обходится ни одна мастерская по изготовлению лекарств, ибо это тоже действо волшебное. Среди ювелиров их тоже много.
Я не карлик, тело у меня пропорциональное, вот Саптах и предположил самое вероятное объяснение с его точки зрения.
И ведь прав, умник!
Вокруг узкой полоски Чёрной плодородной земли, Та-Кемет, сплошная пустыня, Красная земля, Та-Тешрет, где, как считают местные, обитает всё Зло этого мира. Зло с большой буквы, трансцендентное, а не какое-то земное. Боги хаоса, духи-демоны и прочие змеи скорпионы, которых и на Чёрной земле не счесть. Но приходят-то они из пустыни, конечно же.
Особенно нехорошие места на западе, в конце весны оттуда дуют очень неприятные ветра. Очень логично разместить там Росетау, вход в мир, куда уходят усопшие.
Вот это он и мел ввиду, спрашивая, не с оттуда ли я.
«Пришёл с Запада», то есть не из пустыни, а именно что из Дуата, из мира богов и ушедших предков.
Так-то египетское миропонимание не предусматривает реинкарнацию, исключение делается только для времён совсем уж полного упадка, когда мир людей на грани погружения в хаос. И тогда, по преданиям, боги могут вернуть какого-то заслуженного человека назад, в мир живых.
Какого-нибудь опытного царя, приведшего мир к процветанию, или его чиновника-визиря. Может, главного жреца. Какого-нибудь обожествлённого строителя пирамид, Имхотепа, архитектора пирамиды Джосера, например. Он заодно был ещё и врачом, и каким-то высоким сановником при дворе, и жрецом.
Но уж точно не меня, иноземца. Я никак не соответствую идее о маат — великой правильности, порядку, которое не доступно никому, кроме египтян. Те ещё нацисты. Смотрят на всех иноземцев свысока, им же маат недоступен.
Да и не видал я никакого Дуата. Более того, я и не умирал в обычном смысле. Был живым, вроде, а потом ожил в новом теле. Никакого промежуточного суда Осириса не видел, ни святой Пётр меня, крещёного, не встречал у врат Рая, и черти с трезубцами не пихали в адские котлы с кипящим маслом. Даже не летела моя душа к свету в конце туннеля.
Хотя, может в это всё и дело? Ведь боги очищают от воспоминаний ушедших. Там, в лучшем мире им ни к чему мирские знания.
А если придираться к географии, то с северо-востока пришёл, уж никак не с Запада, так что отвечу честно, не сделав сердце тяжелее:
— Не с бывал в Та-Тешрет, — сказал кратко, чтобы не давать поводов для дополнительных подозрений.
Прищурился, смотрит в глаза. Я расслаблен, взгляд не отвожу. Наивно хлопаю глазками.
Поверил.
Вот и славно!
Однако, я сам не знаю, во что мне теперь верить. Кроме того, что я чудесным образом провалился в прошлое на несколько тысячелетий, этим сверхъестественное вокруг меня не ограничилось.
Похоже, эта самая хека (егип.: магия) действительно существует. И про вещий сон я не соврал — действительно видел во сне, что мне нужно стать учеником писца.
Я и сам думал о том, на какой из социальных лифтов запрыгнуть, но, кажется, у богов есть для меня свой план, раз подстроили такую встречу.
Довольно удивительно, но даже простолюдин может дослужится в Египте до человека при дворе, стать жрецом или военачальником.
В истории много примеров, когда талантливого мальчика замечали и принимали в обучение письму. Потому что маат. Так правильно, богам (и не только самой Маат, есть такая богиня) это нравится.
Как и во всех культурах, крестьяне народ бесправный, так что я не против подняться на ступеньку повыше, стать чиновником.
Я, конечно, не совсем простолюдин, деду моему пожаловали эту деревню за захват скольких-то пленных в Нубии. Не знаю точное количество, хоть и слышал эту историю сотню раз. Он каждый раз разное число называет. Скорее всего троих — они тут же, в деревне жили когда-то, их ему пожаловали — и около дюжины рук принёс. Это так доказывают, что убил.
