Читаем без скачивания ПИЩА БОГОВ - Теренс Маккенна

До сравнительно недавних пор практика Манги и ее уединенного амазонского племени была повсюду типичной религиозной практикой. Лишь в последние несколько тысячелетий теология и ритуал перешли к более сложным, но не всегда более полезным формам.

Перед прибытием в начале 1970-х годов в верховья Амазонки я провел несколько лет в странах Азии. Азия – это место, где песчаный ландшафт устлан разбитой скорлупой брошенных религиозных онтологии и словно выскобленными песком панцирями скарабеев. Я объездил Индию в поисках чудесного. Посетил ее храмы и ашрамы, джунгли и горные пристанища. Но йоги – пожизненного призвания, мании немногих наставляемых и аскетов – оказалось недостаточно для того, чтобы повести меня к тем внутренним ландшафтам, которые я искал.

В Индии я узнал, что религия – во все времена и повсюду, где светлое пламя духа иссякло, – не более, чем суета. Религия в Индии взирает утомленными, как мир, очами, которым знакомы четыре тысячелетия жречества. Современная индуистская Индия была для меня и антитезой, и надлежащей прелюдией к почти архаичному шаманизму, который я обнаружил в низовьях Рио-Путумайо, в Колумбии, когда прибыл туда изучать использование шаманами галлюциногенных растений.

Шаманизм – это практика верхнепалеолитической традиции целительства, прорицания и театрализованного представления, основанная на натуральной магии и появившаяся 10-50 тысяч лет назад. Мирча Элиаде – автор книги “Шаманизм: архаичные техники экстаза” и крупнейший специалист по шаманизму в аспекте сравнительного религиоведения – показал, что шаманизм во все времена и повсеместно сохранял удивительную внутреннюю взаимосвязь практики и веры. Определенные технические приемы и результаты остаются одними и теми же у всех шаманов, будь то живущий в Арктике инуит или витото с верховьев Амазонки. Важнейшим из этих инвариантов является экстаз – момент, который мы с братом отметили в нашей книге “Невидимый ландшафт”.

Экстатическую часть посвящения шамана анализировать труднее, так как она зависит от определенной восприимчивости к состояниям транса и экстаза со стороны новичка; он может быть угрюмым, слабым и болезненным, предрасположенным к уединению, у него могут быть и припадки эпилепсии, кататонии или какие-то иные отклонения психики, (хотя далеко не всегда, как это утверждали некоторые авторы, писавшие на данную тему). /См. Mircea Eliade, Shamanism: Archaic Techniques of Ecstasy (New York: Pantheon: 1964). pp. 23ff/ В любом случае его психологическая предрасположенность к экстазу составляет лишь отправной пункт для его инициации: новичок после той или иной психосоматической болезни или психических отклонений, какие могут быть более или менее интенсивными, начнет наконец проходить через болезнь и трансы инициации: он будет целыми днями лежать как мертвый или находиться в глубоком трансе. В течение этого времени к нему во снах будут являться его духи-помощники, и он сможет получать от них инструкции. Во время этого продолжительного транса новичок неизменно переживает момент мистической смерти и воскресения. Он может видеть себя развоплощенным до состояния скелета, а затем одетым новой плотью или же сваренным в котле, пожираемым духами, а затем снова ставшим целым и невредимым. Он может также воображать, что духи оперируют его, удаляют его органы и замещают их “магическими камнями”, а затем зашивают.

Элиаде показывает, что, хотя конкретные детали могут быть различными в разных культурах и у разных индивидов, общая структура шаманизма ясна: шаман-неофит проходит символическую смерть и воскресение, что понимается как коренное преображение в сверхчеловеческое состояние. С этого времени шаман имеет доступ к сверхчеловеческому плану, он – мастер экстаза, он может по собственной воле путешествовать в сфере духа, а самое важное, как мы отмечали в книге “Невидимый ландшафт”, - лечить и прорицать.

Короче говоря, шаман преображается из профанического состояния бытия в священное. Он не только повлиял на собственное лечение этой мистической трансмутацией, он облечен теперь властью священного, а следовательно, может лечить и других. Так что отныне важно помнить, что шаман этот гораздо больше, чем просто больной или сумасшедший, он больной, исцеливший себя, он излечился и должен шаманить, чтобы оставаться излеченным. / Dennis McKenna and Terence McKenna, The Invisible Landscape (New York: Seabury Press. 1975), p.9/

Следует отметить, что Элиаде использовал слово “профанический” умышленно, с намерением создать явный разрыв между понятием профанического мира обычного опыта и миром священным, который “совсем Иной”. /Eliade (1959). p. 9/

Для достижения экстаза не все шаманы используют опьяняющие растения, но вся шаманская практика ставит своей целью вызывание экстаза. Битье в барабан, манипулирование дыханием, всяческие суровые испытания, голодание, театрализованные иллюзии, половое воздержание – все это освященные временем методы вхождения в транс, необходимый для работы шамана. Но ни один из этих методов не является столь же эффективным, древним и всесокрушающим, как использование растений, содержащих химические соединения, вызывающие видения.

Данная практика использования визионерских опьяняющих растений может показаться некоторым людям Запада чуждой или неожиданной. Наше общество рассматривает психоактивные снадобья как нечто фривольное или опасное, в лучшем случае предназначенное для лечения серьезных душевных болезней, когда недоступен никакой иной действенный метод. Мы сохраняем представление о целителе как о медике-профессионале, умеющем лечить благодаря владению специальными знаниями. Но эти специальные знания современного врача – знания клинические, далекие от драматической ситуации конкретного человека.

Иное дело шаманизм. Здесь, если и применяются какие-то психоактивные средства, то их принимает шаман, а не пациент. Мотивация также совершенно иная. Растения, используемые шаманом, не предназначены для стимулирования иммунной системы или какой-либо иной системы защиты тела от болезней. Эти растения, скорее, позволяют целителю войти в некую незримую сферу, в которой причинность мира обычного сменяется принципом натуральной магии. В этой сфере язык, идеи и смысл имеют большее влияние, чем причина и следствие. Симпатии, резонансы, намерения и личная воля лингвистически преумножаются поэтической риторикой, пробуждается воображение, и иногда формы его зримо осязаемы. В пределах магической установки шамана обычные связи мира и то, что мы называем естественными законами, утрачивают свое значение или не принимаются во внимание.

Доказательства, собранные за тысячелетия шаманского опыта, свидетельствуют о том, что мир действительно в некотором роде сотворен языком. Не совпадая с ожиданиями современной науки, такое радикальное предположение находится в согласии со многими моментами современного лингвистического мышления.

“Лингвистическая революция XX века, – заявляет антрополог Бостонского университета Майсиа Ландау, – состоит в признании того, что язык – это не просто некий механизм для передачи идей о мире, но в первую очередь, определенный инструмент для приведения мира в существование. Реальность не просто “переживается” или “отражается” в языке – она действительно создается языком”./Цит. по: Roger Lewin, In the Age of Mankind (New York: Smithsonian Institution. 1988), р 180/

С точки зрения психоделического шамана мир видится по своей природе скорее чем-то вроде словесного выражения или рассказа, нежели чем-то, имеющим отношение к лептонам и барионам или зарядам и спинам, о которых говорят наши верховные жрецы-физики. Для шамана космос – это рассказ, который становится верным, когда его сказывают и когда он сам себя сказывает. Такая перспектива подразумевает, что человеческое воображение может зацепиться за росток бытия в мире. Свобода, личная ответственность и смиряющее осознавание истинной величины и разумности мира соединяются в этой точке зрения, чтобы сделать ее основанием для подлинной Неоархаичной жизни. Почтение к силам языка и коммуникации и погружение в них являются основой пути шамана.

Вот почему шаман – дальний предок поэта и художника. Наша необходимость почувствовать себя частью мира как бы требует, чтобы мы выражали себя через творческую деятельность. Первичные истоки этой творческой способности скрыты в тайне языка. Экстаз шамана есть акт жертвы, который удостоверяет подлинность как индивидуальной самости, так и того, чему она предается, – тайны бытия. Поскольку наши карты реальности определяются нашими настоящими обстоятельствами, мы склонны к утрате способности осознавать более значительные формы времени и пространства. И лишь с обретением доступа к Трансцендентному Иному можно уловить проблески этих форм времени и пространства и нашу роль в них. Шаманизм стремится к этой высшей точке зрения, которая достигается через подвиг лингвистической доблести. Шаман – это тот, кто достиг видения начала и конца всех вещей, и кто может передать это видение. Для мыслящего рационально это невероятно, но техники шаманизма направлены именно к этой цели, и она является источником их силы. Самой выдающейся среди шаманских техник является техника использования растительных галлюциногенов, хранящих живой растительный гнозис, который, ныне почти забытый, находится в нашем далеком прошлом.