– Мистер Данмор прав, – бессильно пробормотал отец девушки. – Этот человек опасен.
Элизабет почувствовала, как мороз пробежал у нее по коже.
– Разве Дункан Хайнес – пират?
– Один из самых худших, которые когда-либо поднимали паруса в Карибике. Жестокий пират без совести и чести, которого нужно повесить! Лучше всего не встречаться с ним.
– Но он ведь спас мне жизнь, – возразила Элизабет.
– И эту жизнь он в любое другое время может отнять у тебя. Есть только одно место, где он должен находиться, – в самом глубоком аду.
2
Дункан Хайнес думал о своем будущем, когда через неделю явился в служебный кабинет Адмиралтейства, чтобы представиться там, поскольку не знал, что его ожидает. Из-за смены власти в Лондоне, вызванной переворотом, он счел благоразумным несколько месяцев держаться подальше от своей старой родины. Рассказы друзей-моряков и письма, которые нерегулярно доходили до него, не позволяли надеяться на что-то хорошее. «Круглоголовые», судя по тому, что говорили люди, не имели никаких более срочных дел, как отстранять от рычагов власти людей, когда-то хранивших верность королю. Те, кто служил в старом Адмиралтействе и не перебежал на сторону Кромвеля, были либо заменены своими, либо объявлены вне закона. Многие из командующих эскадрами удалились из страны и с частью флота перебрались во Францию, чтобы служить новому королю – Карлу ІІ, сыну казненного Карла Стюарта. Другие же сохранили за собой командование флотом, который теперь назывался уже не Королевским морским флотом, а просто Парламентским флотом.
К облегчению Дункана, его принимали вежливо, чтобы не сказать, даже сердечно: он встретил намного больше внимания, чем в то время, когда ему выдали первое каперское свидетельство. Тогда его вручал какой-то служащий Королевского Адмиралтейства, пребывавший в плохом настроении. Он сомневался в способности капитанов-каперов быть честными моряками и поэтому многократно напоминал ему, что его будут ждать плохие последствия, если добытые им в качестве трофея деньги исчезнут. Единственная защита, которую он получал со стороны короны, будучи джентльменом удачи, состояла в том, что его не вешали, как только он ступал на английскую землю. Во всех других странах мира он был презренным и гнусным пиратом, которому была уготована одна дорога – на виселицу.
Господа, которые теперь беседовали с Дунканом, предложили ему кресло и приказали подать ему шерри и печенье. На беседу с ним явился лично адмирал Блейк, крепкий мужчина в возрасте около пятидесяти лет, недавно назначенный Кромвелем на должность главнокомандующего Парламентским флотом, хотя он и не обладал никакими достойными упоминания морскими навыками. Кроме него там был также адмирал Айскью, опытный моряк, служивший во время гражданской войны командиром эскадры. Ему было за тридцать, он был гладко выбрит и говорил голосом человека, привыкшего повелевать. Круг собеседников дополнял граф Эдвард Монтегю, который, несмотря на свой довольно юный возраст – ему едва исполнилось двадцать пять лет, – уже сделал себе карьеру при Адмиралтействе. Он тоже поддержал Кромвеля в гражданской войне и, кроме того, считался одним из его самых близких друзей, что вполне могло быть причиной тому, что ему предсказывали блестящее будущее на флоте.
Дункан пригубил свое шерри и вступил в разговор, который до сих пор велся только о ничего не значащих вещах. Они разговаривали друг с другом так, словно на прошлой неделе народу не была представлена истекавшая кровью голова короля, а несколько дней спустя не распустили верхнюю палату парламента – палату лордов Англии.
Дункан старался быть настороже. Ему казался странным тот факт, что на его простую просьбу об обновлении свидетельства капера, которое до сих пор было королевским, откликнулась вся элита нового командования флота. Эти люди явились сюда, чтобы лично провести беседу с ним, простым капитаном фрегата. Облегчение, испытанное им в первые минуты визита, превратилось в осторожность, и это произошло в тот самый момент, когда в помещение зашел адмирал Блейк. А после того, как адмирал приказал слуге принести ему шерри и пирожные, в Дункане пробудилось подозрение.
Разговор постепенно приближался к главной теме. Дункан заметил перемену, когда вопросы стали задавать лично ему.
– Скажите нам, мастер[1]Хайнес, как получилось, что вы стали моряком? – спросил адмирал Блейк словно бы из ничего не значащего интереса, что, впрочем, еще больше насторожило Дункана.
– Ну да, я вырос при кораблях, – ответил Дункан. – В одном местечке на юге Эссекса, на расстоянии всего лишь в полдня скачки отсюда. У моего деда с материнской стороны была там своя верфь. После смерти моих родителей я, будучи еще маленьким ребенком, попал к деду и вырос там.
– У вас есть опыт постройки кораблей?
– Небольшой.
– Но позже вы учились в высшем учебном заведении, не так ли? – На лице Блейка появилась дежурная улыбка. – В моей старой «Alma Mater»[2], как мне сказали.
То, что адмиралу было известно о его учебе в Оксфорде, могло означать только одно. И Дункан облек это в слова:
– Вы чрезвычайно хорошо осведомлены о таком незначительном капитане, как я, милорд.
Блейк покачал головой.
– Незначительный – слишком скромное слово, имеющее отношение к такому человеку, как вы. К тому же оно не соответствует действительности, иначе как могло получиться, что ваша слава опередила вас?
– Если вы имеете в виду «Санта-Виолу», то это был просто счастливый случай, который выпадает моряку-каперу далеко не каждый день.
Когда Дункан захватывал этот трофей, у него было больше везения, чем разума. Испанский галеон, груженный серебром из мексиканских рудников, после тяжелого шторма потерял маневренность, а три четверти экипажа валялись в гамаках, страдая от приступов лихорадки. Их запасы воды испортились, а остальные корабли эскадры расшвырял ветер или же они затонули.
Дункан высадил выживших испанцев на шлюпках перед побережьем Тортуги, а разбитый галеон, не подлежащий восстановлению, отправил в дрейф. Правда, перед этим он снял с него сундуки, набитые серебром, а потом направился обратно в Англию. Честно говоря, ему даже не надо было срывать этот плод – он сам упал ему в руки. Королю его обусловленная законом часть добычи попала как раз вовремя – Карл тогда установил союзнические отношения с шотландцами, чтобы с их помощью напасть на свой народ, а для продолжения этой кровавой войны ему был нужен каждый пенни.
Дункан смущенно прокашлялся. Если подумать, то, наверное, с его стороны было не совсем уместно называть эту добычу «счастливым случаем», поскольку для Кромвеля это, естественно, было не в радость, ведь деньги утекли в карманы его кровного врага.
