Читаем без скачивания Двойная игра - Александр Карасимеонов

– И ты не боишься встречаться с его родными?

– Это ведь моя работа, – сказал я. – Для меня горе этих людей – фасад, и я пытаюсь разглядеть, не скрывается ли за ним что-нибудь другое. Поэтому и не могу относиться к их горю, как все нормальные люди.

– Вот видишь, ты все-таки ненормальный… Даже на чужое горе реагируешь как-то не по-человечески…

– Ничего подобного. Если я позволю себе растрогаться, я и им не помогу, и свою работу завалю. Для меня это чисто деловые визиты. Неприятно, конечно, но, с другой стороны, меня, если хочешь знать, разбирает дикое любопытство. Я чувствую себя ирландским сеттером. Я иду на охоту. Я «беру след». За выражением лиц, сбивчивыми рассказами, дрожью в голосе, за скорбными взглядами я надеюсь что-то увидеть – язычок пламени среди тлеющих угольков моего подозрения.

– Никакой ты не ирландский сеттер, – сказала Неда. – И не сравнивай себя с этим благородным созданием, инстинкт которого люди используют в своих интересах. Мало им рабской преданности собак, так они их еще натравливают, натаскивают… Ты просто хорошо выдрессированная ищейка.

– Буду тебе очень признателен, если ты скажешь это Троянскому.

– Нет, – продолжала Неда, – я пока не могу сказать, какой ты породы, но что ты не ирландский сеттер – это точно.

– Я не голубой крови, – сказал я, – но это, кстати, и не модно в наше время. Может, я из бездомных, беспородных, с кривыми ногами и огромной зубастой пастью. И в очках минус пять. Главное, что у меня в голове.

– Беспородные бывают или глуповато-добродушными, или страшно злобными и недоверчивыми.

– Злобный – это чересчур, но недоверчивый – да! Недоверчивым мне полагается быть по долгу службы. Послушай, а почему ты стараешься вывести меня из себя? Чего ты в конце концов добиваешься? Чтобы я сменил профессию?

Неда не ответила. Как всегда, когда я задавал ей этот вопрос. Им-то обычно и заканчивались наши разговоры.

Факты по делу Борисова блистали безукоризненной чистотой и последовательностью, если не считать того, что он наглотался гексадорма. Но одного этого недостаточно, чтобы вызвать подозрение. Случаи двойной подстраховки при самоубийстве редки, но известны в истории криминалистики, которая объясняет их боязнью малодушия или, напротив, крайним отчаянием. Я решил идти по следу, указанному снотворным, пока он не приведет меня куда-нибудь или не оборвется.

Получив протокол вскрытия, я тут же отправился на дачу Борисова, искать пузырек от гексадорма.

Вряд ли Борисов наглотался снотворного перед тем, как сесть за руль, – он заснул бы по дороге. Но при обыске дачи мы пузырька не нашли: Борисов мог выбросить его в окно, и мы не заметили его в траве. Да мало ли каким образом он мог его уничтожить! Только зачем было Борисову уничтожать пузырек и вообще запутывать следы своего пути к самоубийству?

Подходя к даче по той же аллее, по которой ехал Борисов в последний раз, я осматривал дорогу и кусты по обеим ее сторонам – в общем-то напрасно, потому что был уверен, что пузырька не найду.

Солнце в этот час уже спустилось к самому гребню горы. Тень быстро подползала к лужайке перед домиком. Семь березок-близнецов уже усыпали мягкую потемневшую траву мелкими листьями, словно кто-то разбросал щедрой рукой золотые монеты. Вероятно, Борисов всего несколько дней назад сгребал их граблями в кучки, а потом выносил на аллею перед дачей – я знаю, так делают и другие заботливые хозяева подобных лужаек.

Когда Борисов построил дачу? До или после развода? Если она ему досталась при разделе имущества, то его широкий жест – человек оставил квартиру бывшей жене и дочери – уже не кажется столь ослепительно бескорыстным, чуть ли не жертвой. Постепенно во мне все больше укреплялась мысль о том, что по крайней мере одну из причин, определивших судьбу Борисова, надо искать в несложившейся семейной жизни. Его жена, врач по профессии, последние два года работала в Тунисе. Значит, надо увидеться с дочерью.

Дача неприветливо встретила меня наглухо закрытыми ставнями. Но выглядит она благодаря облицовке из декоративного кирпича нарядно, наверное, достаточно раскрыть ставни, чтобы неприятное ощущение исчезло.

Солнце в одно мгновенье скрылось за хребтом, и лишь верхушки берез еще сверкали золотом – на них трепетали последние листья.

Я распахнул окна, теплый воздух ворвался в комнаты, хранившие ночную прохладу. Никаких следов последнего поступка Борисова не осталось. Белый светильник как ни в чем не бывало висел на своем месте. Тишину тихого ноябрьского вечера нарушали только чуть слышный шорох кустов и отдаленный гул машин, доносившийся с проходившего внизу шоссе.

На всякий случай я снова осмотрел обе комнаты, кухню, коридорчик, поднял занавеску, за которой были сложены грабли, лопата, пила, мотыга и другой нехитрый садово-огородный инвентарь. Тщательный осмотр требует времени и сил; я не жалел ни того, ни другого. Мною руководило не только желание найти пузырек от снотворного, но и надежда, что откуда-то неким непостижимым образом вдруг вплывет что-то, какая-нибудь маленькая, совсем ничтожная деталь, и вознаградит мое упорство.

Должен признаться: я искал тайник. Старательно простукал все стены, отломал один из подоконников, заметив подозрительную, как мне показалось щель. Но, увы, ничего не нашел. Использовал стамеску из склада за занавеской, чтобы оторвать одну из досок пола. Не найдя ничего, снова ее прибил. Я даже как-то забыл, что ищу пузырек от снотворного.

Потом приступил к осмотру двора.

В тени стало вдруг прохладно. Легким ветерком повеяло от зарослей орешника на склоне. Белый свет закатившегося солнца позволил мне обследовать траву вокруг дома. Под деревьями трава почти совсем высохла. Листья на кустах, которыми был обсажен двор, уже облетели, и все было прекрасно видно. Но я ничего не обнаружил. Наконец осталось обследовать только бетонное кольцо колодца, неизвестно зачем выкопанного в углу двора, вероятно, до того, как в дачную зону провели водопровод.

Колодец закрывала крышка – два металлических, порядком проржавевших полукруга, соединенных петлями. Крышка была прикреплена большим нержавеющим замком к торчавшему из бетона толстому крюку. Я внимательно осмотрел замок. Желтый металл потемнел от времени, судя по замочной скважине (а именно она интересовала меня), к замку давно никто не притрагивался. Значит, сбивать замок ни к чему; установив это, я вернулся к даче.

Еще стоя возле колодца, я услышал шум автомобильного мотора. А когда повернул к даче, машина уже въезжала на аллею.

Я допустил ошибку. Рефлекс хорошей ищейки должен был мне подсказать, что даже приближающаяся машина подозрительна. Но я во весь рост выступил из-за угла дома в тот самый момент, когда машина (такси, белая «Волга») сбавила ход и почти затормозила у калитки. При моем появлении шофер дал газ, и вместо того, чтобы остановиться, машина прибавила скорость и умчалась. Сквозь кружево кустарника я успел различить лишь силуэт мужчины рядом с шофером.

Я выбежал на улицу, чтобы хоть номер заметить, но такси уже свернуло за угол. На мгновенье меня охватила досада и злость на самого себя, но она быстро прошла. Если эти люди хотели посетить дачу без свидетелей, то они испугались бы не только моего появления, но и раскрытых окон и двери дачи. Во всяком случае, дело кончилось бы подобным образом.

Итак, повторный осмотр дачи не принес никаких данных о снотворном и не прибавил следствию ничего нового. А о появлении машины мне следовало бы молчать: было бы просто самоубийством признаться Троянскому, что я упустил ее, даже не разглядев номера.

– Опять твоя чудовищная подозрительность, – сказала Неда. – Представь себе, что это кто-то из родных или друзей Ангела Борисова. Неужели они не имеют права посетить место, где он провел последние минуты? Неужели то, что они уехали, увидев ищейку – и притом беспородную! – может вызвать подозрение?

– Наверно, очков испугались, – ответил я.

– Интересно, что скажет Троянский, когда ты признаешься ему, что потерпел такое фиаско.

– Могу и не говорить… Неда насмешливо посмотрела на меня.

– Да… – Она покачала головой. – Все играем. Ведем двойную бухгалтерию. Последовательная и полная картина душевной деформации.

– Но это же моя профессия, Неда, согласись! Или ты хочешь, чтобы я сменил ее?

Я снова, как видите, прибег к последнему аргументу.

Мне предстояло нанести тягостный визит.

Это должно было выглядеть как выражение сочувствия. Снова приходилось играть роль, как выразилась бы моя многоуважаемая Неда.

Я поднимался по лестнице четырехэтажного дома с весьма обшарпанными стенами. Очевидно, когда-то это был красивый дом: остатки плиток под мрамор на стенах, широкая лестница с низкими пологими ступенями. Вероятно, в этом доме с большими квартирами, построенном в конце тридцатых годов, жили богатые люди, но по мере того, как появлялись дети, разрастались старые семьи и создавались новые, а возможно, и по мере то ли естественного, то ли принудительного изменения социального состава жильцов дом, конечно (не было больше необходимости поддерживать престиж – перед кем и зачем?), терял свой внешний лоск и респектабельность: штукатурка осыпалась, ступени истерлись, оконные рамы пожелтели…