дома, поломанная свадьба. И это опять не то, что он ищет. Он поежился от неприятного чувства, что делает работу за соседа по кабинету.
– Только мастера проложили новый кабель – той же ночью кто-то откопал. Будто знали, где надо искать, – хирургически извлекли.
– Откуда только слова такие знаешь, – ухмыльнулся снова Евгений. – Хирургически.
Вислый завращал головой, как испуганный воробей. Шляпа на макушке угрожающе задергалась, собираясь свалиться.
– Пора мне, – бросил он коротко. – Сегодня на углу у школы бесплатно гречу с котлетами дают. Извини, начальник…
* * *
– Я ничего ему не сказал, – шептал он торопливо во тьму поддверной щели, в которую заползал гибкий черный кабель. – Ничего, слышите?
Темнота молчала, но в этом молчании ощущалось уверенное одобрение.
Вислый погладил дверь ладонью. В его углу из вспоротых ватных одеял было уже сплетено уютное подобие круглого гнезда. Возле гнезда кабель раздваивался, и заканчивался у тканевой кромки советской плитой с раскаленной докрасна спиралью. На ней грелась вырезанная из жестяной банки кружка с густым черным (не то что в диетической) байховым отваром.
Теперь Вислый жил в этом недострое как в настоящей квартире: есть стены, пол и теперь даже свет. До ветру и по делам более серьезным Вислый старался ходить на улицу, если за стеной не трещал мороз. Пока здесь не пролег магический змей-провод, было туго: чтобы не замерзнуть, завернуться надо было в несколько тулупов. Иногда он сжигал мусор в металлическом тазу, и тот принимался беспощадно чадить и кусать глаза.
– Хи-рур-ги-чески, – повторил он заклинание, подсмотренное на бесплатной газете.
Глава 5. Детский вопрос
13.01
– И что, никто вам провода не сдавал?
Он ходил вдоль длинного гробообразного склада, в котором вместо человеческих останков разложились отжившее свое круглые бочки стиральных машин, холодильниковые остова. Вся лишняя начинка выдиралась безжалостной рукой приемщика. Оставались только металлические ржавые корпуса, рыжие паутины проводов, ребра спиленных кладбищенских оградок.
– Никто, – просто отозвался мясник-приемщик. – А ежели приносят, то жженые-пережженные, без обмотки – за чистую медь больше дают. Ну а как накопится, – он пнул дверцу старенького «ЗИЛа», – увозим на переработку.
– С Чистых Ручьев срезали всю линию подчистую, – сказал полицейский.
– Может, натянули в другом месте? – подмигнул приемщик и почесал черной рукой острую щетину.
– Может быть, – задумчиво отозвался Евгений Борисович и вышел наружу через открытую настежь металлическую дверь, сваренную из обрезков ажурных прутов.
– Этой зимой будто вал прошел, – изрекает приемщик неохотно. – Не только в Чистяках. Везде. Торжок, Соснянка… Причем не деревня, нет, а эти, как их… коттеджные поселки.
Евгений Борисович слушает вполуха.
На профлисте, служившем и вывеской, и козырьком, слово “ПриЕм” было выведено красной краской. Когда-то здесь тоже висели объемные буквы. Сейчас от них остались только выцветшие на солнце контуры с.т.е.к.л.о. и круглые дырки от болтов.
– Давно сняли? – махнул он рукой на вывеску.
– Что? – удивился приемщик и тоже вышел наружу.
Долго задумчиво изучал полоски на профлисте.
– Дак да, – наконец вынырнул из глубины своих воспоминаний. – Года три назад, когда бизнес поменялся. С бутылками невыгодно стало возиться, ну и… Мужик-электрик скрутил аккуратненько и унес куда-то, обещали починить. Мне-то что – я подневольный, хозяин даже расписки с них брать не просил. Ну и…
– Не вернул, – медленно-медленно проговорил Евгений Борисович.
В его воображении заколебался бумажный бантик на тонкой веревочке. Вот оно, совсем близко.
– Мышиного такого типа человек… и еще с ним сынишка – серьезный на вид пацан, молчаливый, надутый…
– Сынишка? – поднял бровь участковый. – Три года прошло. Откуда такие детали?
– А, вспомнил, – нахмурился приемщик, не спуская пристального взора со светлых контуров «стекло». – Мальчишку ударило током. Прикинь, держался руками за кабеля и трясся… Я такое только в фильмах раньше видел.
Он коротко заржал, а Евгений Борисович наконец заметил выжженную кляксу над «е», автоматически сдвигающую её на одно место дальше в алфавите.
* * *
В тесной раздевалке взрослому смешно, как в домике-аттракционе «Гулливер» – только мебель не большая, а маленькая. Средняя между игрушечной и нормальной: шкафчики по пояс, лавочки ростом не выше сапога. Взрослые, оказавшись здесь, разом скукоживаются, пытаясь втиснуть себя в крошечные пропорции это странного ярко зелено-желтого-розового мирка.
И только дети чувствуют себя здесь уютно.
На крошечных узких дверках грибочки: мухомор, синявка, лисичка, боровичок. На сидушках лавочек – цифры. На подоконнике – прикрученные шурупами цветочные горшки. Фикус кажется огромным – как пальма. Когда стоящий под ним малыш подпрыгивает, чтобы дотянуться до ветки, его подхватывает нянечка и ласковым профессиональным движением отбрасывает в сторону родительницы, стоящей на пороге.
– Пока, Ванечка, до завтра, – ласково поет она ему в спину, но для Ванечки перестала существовать уже и она, и пальма, и шкафчик с боровичком.
– До свидания, Маргарита Петровна, – шелестит вместо Ванечки высокая рослая блондинка в лыжном костюме и забирает сына за дверь.
На лавке под рыжей дверцей осталась только девочка, нахохлившаяся в коричневой шали, как январский воробей. Мама опаздывала – как обычно по пятницам. Маргарита Петровна, рассовавшая остальные кульки по рукам, теперь возвышалась где-то сверху и слева темной мрачной птицей, нервно поглядывая на большие ромашковые часы. Короткая черная стрелка угрожающе сдвинулась левее на градус. Короткие черные брови Маргариты Петровны угрожающе сдвинулись ближе друг к другу.
Входная дверь подалась внутрь не быстро и виновато. С таким шелестом в полной, звенящей тишине открывается обычно дверь во время контрольной по математике, чтобы запустить внутрь опоздавшего ученика. Вместо опоздавшего ученика внутри сначала оказалась кудрявая барашковая шапка на темноволосой голове, а потом – все тело в черной блестящей шубке.
– Здравствуйте, – проговорила вошедшая извиняющимся тоном. – Я за…
– Заходите, – проговорила нянечка, и ее брови сомкнулись в одно сплошное нарисованное тире. – Вы опоздали.
– Вечерняя смена, – откликается мать. В этом лилипутьем царстве она – виноватая морозная тень. – Пришлось задержаться.
Девочка хмурится от знакомой фразы. Вечерняя смена. Сквозь испарения тающего на шубе снега она чувствует знакомый и сложный запах. Мамины духи, не мамины духи, сигаретный дым, хотя дома мама не курит. Приторный и спиртовый запах того, что наливают обычно в бутылки с высоким горлышком. Девочка на лавочке дернулась вперед – но ласковым, профессиональным движением Маргарита Петровна придвинула её локтем к шкафу.
– Может быть, сначала расскажем, что сегодня произошло? – спросила она ласково настолько, что из уголков её губ брызнула крошечная розовая слюна.
Девочка всхлипнула, открыла дверцу с лисичкой, вытащила наружу полусмятый листочек, протянула матери. На белом фоне плясала выведенная синим фломастером фигура с круглой головой. В правой руке фигура сжимала палочку. Красную палочку. Красный и синий. Маргарита Петровна торжествующе молчала, и по её лицу гостья поняла, что должна обо всем догадаться сама.
– Кто
