выстрел от какого иного шуму отличить могу.
Ссылка на боевой опыт весьма серьезный аргумент. Тотчас вызвали участкового. Тот заявился в отделение минут через пятнадцать (проживал где-то поблизости), и старик вместе с ним отправился к дому, в котором дед слышал выстрелы.
– Сколько было выстрелов? – спросил по дороге участковый уполномоченный.
– Два, – уверенно ответил старик. – Они друг за дружкой прозвучали.
К дому покойного профессора Завадского подошли, когда уже совсем рассвело. На посветлевшем небе, словно небесные мазки, застыли перистые облака.
– Это тот самый дом? – поинтересовался участковый, указав на дом покойного профессора Завадского.
– Тот самый, – подтвердил дед.
Приоткрыв скрипучую калитку, вошли в крошечный палисадник, поднялись на крепко сбитое крыльцо, сдержанно постучались в серую дощатую дверь.
Никто не открыл. Постучались еще, на этот раз посильнее. Где-то в молочной вышине задиристым щебетанием отозвался зяблик.
Участковый посмотрел на деда, продолжавшего хранить молчание, и потянул на себя дверную ручку. Дверь, издав протяжный скрип, отворилась.
– Стой тут покуда, – буркнул участковый и бочком скользнул в образовавшийся проход.
Сеней в доме как таковых не имелось. Наблюдалась большая аккуратная прихожая, как это заведено в отдельных городских квартирах. Подле входа размещалась вешалка; к стене придвинуто большое зеркало с тумбочкой, дверца которой была наполовину открыта, и небольшой, обитый зеленой материей деревянный диван, рассчитанный всего-то на двоих седоков, который на французский манер называют канапе.
Участковый осторожно, словно опасаясь на что-то натолкнуться, прошел дальше и ступил в довольно большой зал. В центре его находился круглый стол на резных ножках под темно-зеленой скатертью со свисающей по краям бахромой. Вокруг стола – три деревянных кресла. Четвертое стояло возле дивана с валиками по обоим концам, который раскладывался и превращался в большую и широкую постель, вполне пригодную для двоих. Бронзовые и наверняка дорогие настенные часы с маятником негромко тикали и показывали четверть шестого утра. По бокам от них висели две картины, надо полагать, тоже не дешевые, под ними стояло черное фортепьяно, а по полу были разбросаны листки нот. Этажерка в углу комнаты опрокинута, возле нее лежали книги и несколько эстампов[1] в рамках. Пол устилал большой толстый ковер явно ручной работы, на котором стоял стол, громоздкие кресла, перед диваном лежал коврик, на нем – стоптанные тапочки с зелеными помпончиками, повернутые носками друг к другу.
Из зала вели две приоткрытые двери. Одна – в небольшую комнату, служившую, очевидно, некогда кабинетом хозяину дома. Здесь профессор Завадский писал свои научные трактаты и предавался мыслям о бренности бытия. От кабинета остался старинный письменный стол, буквально такой же, как на картине Зигмунда Шпаковского «Девушка пишет письмо брату». Только вот ни стопок книг на нем, ни книжного шкафа напротив стола уже не наблюдалось. Практически все ящики стола были выдвинуты: в них явно что-то искали и, возможно, нашли.
Вторая дверь вела в спальню. Участковый распахнул ее шире и отпрянул: прямо на него, правда чуть поверх головы, смотрела застывшим невидящим взором миловидная женщина в одной ночной сорочке. Женщина полулежала на постели. Лицо ее было спокойно, даже умиротворенно. Как будто она только что исполнила задуманное и была вполне удовлетворена итогом. Похоже, смерть наступила мгновенно и совершенно неожиданно. На левой груди женщины растеклось большое кровавое пятно. Дед оказался прав: в расположенном напротив него доме действительно стреляли. И если в зале и кабинете наблюдался беспорядок, то здесь, в спальне, был полнейший бедлам. Все ящики туалетного столика большого трюмо валялись на полу, и их содержимое было разбросано повсюду: на полу, в углах. Две шкатулки с инкрустацией валялись на постели в ногах трупа и были пустыми. Тяжелая бархатная занавесь, закрывающая окно, едва держалась на одной прищепке и вот-вот была готова сорваться на пол. Две картины, прежде висевшие на гвоздиках на стене подле кровати, теперь также валялись на полу, причем одно из полотен оказалось порванным, и похоже, что намеренно. Постельное белье из двухстворчатого шкафа было практически полностью выворочено. Не иначе как убийца искал в нем деньги, зная, что частенько денежные купюры хранятся между простынями и наволочками в расчете на то, что вор уж точно сюда не полезет.
Обведя взглядом всю разруху, произошедшую в комнате, и ни к чему не притрагиваясь, участковый остановил свой взор на небольшом предмете, лежащем возле ножки постельного шкафа. Подойдя ближе, он увидел, что это мужские наручные часы. Ремешок их был порван. Первой мыслью участкового было то, что это часы преступника. В пылу поиска денег и драгоценностей в спальне Ангелины Завадской ремешок его часов порвался, и преступник попросту не заметил, как они слетели с его руки. Лежали часы тыльной стороной кверху, и на их задней крышке была видна гравировка. Не трогая часы, участковый уполномоченный присел на корточки и прочел:
Любимому сыну Илье
в день его 20-летия
от мамы
18.02.1944
Участковый поднялся с корточек и выкрикнул:
– Дед!.. Де-ед! – громче позвал он, повернувшись в сторону двери, и через несколько секунд в дверном проеме спальни появилась голова соседского старика.
– Туточки я.
– Я сейчас уйду на время, – произнес милиционер. – А ты будь здесь и никого в дом не пускай, все понятно? Если что, ссылайся на меня. Мол, это участковый так распорядился. Уяснил? – переспросил участковый хлопающего глазами деда. Похоже, что тот еще не пришел в себя от увиденного.
– Уяснил, – последовал ответ.
– И ничего тут не трогай, – наставительно произнес участковый.
– Да надо мне тут что-то трогать, – буркнул в ответ дед и покосился на участкового так, будто собирался вот-вот произнести: «Еще, мол, чего скажешь?»
Когда участковый ушел, дед посмотрел на покойницу, грустно покачал головой и вышел из комнаты. «А ведь красивая баба была!» Затем прошел через зал и вышел в прихожую. Здесь он присел на канапе и задумался. О чем – в пухлой папке, которая лежала на столе перед глазами Виталия Викторовича, конечно, сказано не было. Можно было только предположить: наверняка старик, проживший долгую и непростую жизнь, думал о собственной скорой смерти, а может, жалел убитую женщину, которая в сравнении с его возрастом годилась ему во внучки и могла бы еще жить да жить. Впрочем, майору Щелкунову не было никакого резону гадать, о чем дед думал: перевернув страницу, он принялся читать дальше, домысливая произошедшие события, что никак не шло вразрез с имеющимися фактами, а, напротив, значительно дополняло их…
Где-то минут через сорок вернулся участковый. Пришел не один – с ним были следователь городского отдела милиции Академической слободы оперуполномоченный Геннадий Карасев и женщина-судмедэксперт с чемоданчиком.
– Никто
