Рассказывали, как день и ночь топят печи и с помощью чар добывают железо.
— Упустишь что — и металл не выйдет! Литейщикам бронзы работа легкая. На малом огне из старых обломков сделают новую бронзу... А пока мы научились плавить железо! Хоть до утра жги огонь, руду не расплавишь! Но нынче мы знаем тайну железа и умеем все делать, как римляне. Все войско вооружим!
— Так поведайте же тайну железа, коль вы ее знаете! — попросил предводитель любопытных воинов.
Старший из плавильщиков выступил вперед и уверенно, но без хвастовства, сказал:
— Тайна железа кроется в двух вещах. Первое — дутье в огонь, а второе — древесный уголь. Этим достигается такой жар, что самая твердая руда тает в кашу. Нет большего чуда на свете, чем мех из овечьей шкуры. Сожмешь раздутую шкуру — и через открытое сопло дунет в огонь ветер, и спящий уголь тут же раскалится неимоверным жаром.
— Да вы и сами можете видеть по ночам в Овенце и под Бабой огни сотни печей. Гляньте отсюда, как небо алеет от зарева.
— Король не желает отставать от римского войска, и мы все получили новое снаряжение. Разве мы не как римские легионеры? — кичился солдат Маробода. Он выхватил меч и любовно поворачивал его в отблесках костра.
— Верно, вы мужественно докажете свою храбрость, — молвил Ванек, — когда столкнетесь с легионами. Надеюсь, не будете вечно отступать перед римлянами, как доселе?
— Не разумеешь ты, Ванек, хитрости нашего короля, — повернулся предводитель воинов к паромщику. — Отступаем, правда — я сам был у Дуная, когда римляне хлынули на наш берег. Но считаю мудрым, что мы без боя отошли в глубь наших лесов. У Дуная мы бы вряд ли победили. Нас там было еще мало, и римляне бы потоком затопили наши земли. А теперь преимущество будет за нами!
— Какое же преимущество ты видишь в вечном отступлении?
— Такое преимущество, ты, непрозорливый: римляне вынуждены оставлять в каждом лагере гарнизон при складах, и тем себя ослабляют. Чем дальше идут они в нашу землю, тем труднее им снабжать свои легионы. Им приходится с трудом прорубать проходы в чаще. Мы же растем, отступая вглубь страны. Знаете ли вы, что лужичане и силезяне присоединились к нам совсем недавно, а могиляне, буковане, бобряне и кто их знает кто еще — только в пути к нам на подмогу? Мы при отступлении растем, доходим до своих старых лагерей, полных припасов, тогда как римляне день ото дня слабеют и утомляются.
— Истинно, Маробод мудр, и римляне тяжко поплатятся за свой дерзкий набег!
— На сей раз наш поход кончится лучше, чем тогда, когда наши деды бились за Рейном против великого Цезаря.
— Да, теперь мы отплатим римлянам за Яровита. Мораване и все свевы[10] будут отомщены...
— Спел бы ты нам сегодня, Памята, о той войне с Цезарем. Наши гости о славном короле Яровите, поди, и не слыхивали.
— Да, спой, Памята! Ты последний из тех, кто сражался в той несчастной войне, там и глаз потерял. Мы все будем тебя слушать.
Глаза старого гусляра загорелись.
— Ой, был и я когда-то молод, умел биться мечом и копьем... Да, великого Цезаря я видел и глаза лишился. Как давно это было! Двадцать одна зима мне была, когда в рядах свевских племен вместе с мораванами перешел я реку Рейн и встал под знамя нашего героя Яровита. Давно, воистину давно — нет уж средь вас очевидцев, — но я и поныне все как живое вижу, кровь в жилах закипает, сердце колотится, и песня рвется из горла — так слушайте же!
Памята бренькнул косточкой по своим гуслям с единственной струной из овечьей кишки и, подыгрывая себе, сперва вскрикнул протяжно: «Гей — го — ге-е-ей — эй-е-ей — о — гей!», словно пробуждая в себе давние воспоминания и приковывая внимание слушателей.
Затем начал он полунапевно-полуговорком свою героическую песнь о великой войне свевов с римлянами в далекой Галлии за Рейном.
«Туча черная встает над нивами,
Искры из нее сыплются, клубится она и хмурится,
Поднимается с гор и лесов Германии,
Со всех земель короля Яровита.
Катится вслед за солнцем окровавленным,
За Рейн бурный в Галлию широкую,
На земли и на народы дальние,
О коих певцы наши не пели,
О коих дети наши не слыхали...
Где ты? Где ты, римский воевода?
Где ты, Цезарь, вождь надменный,
Что легионы свои сгубить замыслил
В битве тщетной с Непобедимым?
На вороном скакуне Яровит гарцует,
На вороном со звездой белой во лбу.
Длинным мечом путь указует,
И как махнет — молнией полки правит.
Толпы валят за ним гурьбою.
Впереди дружина свевская едет,
Пешие рати по пятам ступают,
С возами, женами и детьми всеми,
И с семьею короля Яровита.
За ними ряды маркоманов наших
— Далеко разносится звон их брони.
Слева гудят леса живые;
Сквозь них пробиваются рати дружеские,
Толпы лужичан и семнонов
С полабами прочими в союзе.
А там, в дали необозримой, наконец
Рои тюрингов наших близятся
Путями, уже твердо утоптанными.
На правом крыле примкнувшие отряды
Союзных племен вперед стремятся:
Трибоки, с ними вангионы,
Дальше всех неметов рой с Рейна встает.
И так за вождем светлым валят
Потоком бурным, валом всесокрушающим,
Будто Германия извергла
Все живое из пущ своих темных,
От полабских дубрав к лесам рейнским...
За героем Яровитом свевским...»
Старый гусляр, захваченный воспоминаниями, запел на диво громко и вдохновенно. Слушатели впились в него глазами, полными горячего сочувствия, едва дыша. Памята нынче превзошел сам себя. Взволнованно пел он, так, как Ванек еще никогда не слышал. В своей долгой песне он вновь переживал ту великую несчастную битву, когда римскому Цезарю удалось навеки сломить грозного свевского короля Яровита.
Долго в ночи пел неутомимый старец, пока дрогнувшим голосом не закончил так:
«Король Яровит с битвы проигранной
С горсткой вернейших витязей бежит,
Падает на берегу и ожидает
Последний бой с лютым мечом римским.
Глядь! — челн в зарослях скрыт!
Тотчас наполнился и уже везет
Короля Яровита в Германию...
Страшная битва кончилась жестоко.
Яровита еле живого ведут —
Плачет, рыдает, стенает славный король,
— Проиграл великую державу, лишился всего,
Даже жен любимых потерял обеих,
Жен обеих и дочурок обеих,
— Розы две и бутона два свежих
На поле злом, на кровавом нынче...
Сокрушена сила свевских племен,
От Рейна осколки возвращаются,
И те остатки ратей окровавленных
По тропам плетутся темных лесов,
Губят, жгут, гнев свой изливают,
Меж собою свары зачинают.
Рушится, падая, свевская держава...
Яровит-король в Галлию шел,
Домой воротился лишь земан сирый...
Боги вечные, пошлите ему смерть,
Честную смерть в бою с врагом!
А мне же, певцу, горемыке,
Позвольте петь о нем во всех родах
Младым и старым, во славу имени его...»
Глубокий вздох прошел среди слушателей, когда гусляр умолк.
Никто не проронил ни слова.
Столата отбросила ворсовальную шишку, которой чесала волосы Беле, и крепко поцеловала ее.
Девочка слушала пение гусляра с истинным жаром. И ее предки бились там, в далекой земле за Рейном. Она желала римскому Цезарю поражения. Глядишь, и не было бы нынешних вечных войн с римлянами, столь ужасных!
Старый Памята передал кленовые гусли Зоране и устало подпер голову руками. Долгая, волнующая песнь порядком его истощила.
