Я вскочила с дивана и стрелой вылетела на улицу от «большого совеского поэта…»
Вот и все происшествие. Можно только добавить, что стихи Юли не появились ни в «Красноармейце», ни в «Октябре». Видимо, «большой совеский поэт» был разгневан и таким образом отреагировал на непослушание молодого дарования. А новеллу эту можно закончить стихами самого «большого совеского поэта», которые лучше всего иллюстрируют его джентльменское поведение и созданную им самим ситуацию:
Любовью дорожить умейте,С годами дорожить вдвойне:Любовь — не вздохи на скамейкеИ не прогулки при луне…
Где-то в сорок шестом году стихи Юли попали к Илье Эренбургу. Видимо, они ему по-настоящему понравились. Он позвонил ей и сказал, что, поскольку никаких постов в Союзе писателей не занимает и в членах редсоветов ни в каких издательствах не состоит, сам помочь ей опубликовать их не может.
— Но я передал вашу рукопись, — обнадежил он ее, — Константину Симонову, и он обещал вам помочь. Он тоже одобрил ее. Позвоните ему через несколько дней и скажите, что это я вас направил к нему.
Когда Юля дозвонилась до Симонова, он ей сказал:
— Юля, возьмите вашу рукопись и отнесите ее в «Советский писатель» главному редактору Анатолию Кузьмичу Тарасенкову. Скажите ему, что я познакомился с ней, одобряю ее и буду редактором вашей книги. Этого вполне достаточно, чтобы она быстро вышла.
Когда Юля пришла к Тарасенкову и передала ему разговор с Симоновым, Анатолий Кузьмич сказал:
— Юля, я же не хуже Симонова знаю ваши стихи, ведь я сам печатал их в журнале «Знамя», когда работал там. Зачем же нам прибегать к его помощи? Я сам и буду вашим редактором.
— Но, Анатолий Кузьмич, ведь Симонов может обидеться, может подумать, что я не захотела, чтобы он был моим редактором, может получиться очень неудобно…
— Не беспокойтесь, Юля, я сам поговорю с ним и все улажу…
Вероятно, он все-таки не поговорил об этом с Симоновым, и тот обиделся.
Когда вышла книжка «В солдатской шинели» (а вышла она действительно быстро), Юля подала заявление в Союз писателей с просьбой принять ее в эту организацию. Творческое бюро поэтов рекомендовало ее к приему. Приемная комиссия тоже отнеслась к ее заявлению положительно. Но когда дело дошло до секретариата, который утверждал приемные дела, она получила отказ. Выступивший на секретариате К. Симонов сказал, что она не без способностей, но сделала в поэзии еще очень мало. Есть у нее от силы пять-шесть стихотворений, которые заслуживают внимания. Но этого недостаточно для того, чтобы стать полноценным членом Союза писателей. И секретариат утвердил ее не в члены, а в кандидаты Союза писателей — был тогда такой институт…
Через четыре года у Юли вышла вторая книжка. Она подала заявление о переводе ее из кандидатов в члены Союза писателей. Снова прошла благополучно и бюро поэтов, и приемную комиссию. Но на секретариате снова выступил К. Симонов и опять отозвался о ней довольно неодобрительно:
— Во второй книжке Друниной мало нового, в основном это — повторение первой книги. У нее так и осталось пять-шесть хороших стихотворений. И переводить ее из кандидатов в члены Союза писателей нет оснований.
Помогло Юле лишь выступление Александра Твардовского:
— Здесь, на секретариате, присутствует несколько поэтов, и не у каждого из нас найдется пять-шесть хороших стихотворений! Так что, думаю, ее надо перевести в члены Союза писателей…
Только после его выступления секретариат принял решение перевести ее в члены Союза писателей…
Впрочем, Симонов не ограничился этим. Когда Союз писателей хотел дать ей творческую командировку, Константин Михайлович сделал все, чтобы секретариат не утвердил ее.
Очень жаль! К. Симонов казался мне крупной личностью, во всяком случае, человеком, не способным на суетливые незначительные игры, человеком, не способным заниматься такими пустяками. А тут он проявил такую мелочную мстительность…
Печально…
* * *
Не хочу идеализировать ее, делать из нее икону, не хочу ни обелять, ни очернять — хочу рассказать о том, какой она была. Поэтому должен отметить и то, что в ней было неприемлемым для меня, впрочем, думаю, и не только для меня.
Юля с достоинством прошла все испытания трудностями — войной, голодом, безденежьем, неуютом. А вот испытание благополучием, мне думается, прошла не без потерь…
В самом деле, когда наше материальное положение улучшилось — мы получили приличную квартиру, расстались с шинелями и гимнастерками, смогли более или менее нормально питаться, — Юля, в общем-то человек малообщительный, неконтактный, еще более ограничила свои знакомства. Она стала общаться лишь с людьми ее круга — равными по образованию и культурному уровню или даже стоящими в этом отношении выше ее. Хуже того — она не всегда стала понимать людей, стоящих ниже ее, их заботы, нужды, а значит, и поступки…
Лифтершей в нашем подъезде писательского дома была женщина средних лет — тетя Луша. Она во время войны, как писала Юля, «не баба была — герой». У тети Луши было несколько детей. Жизнь нелегкая. А на язык тетя Луша была острая и вредная.
Как-то у нее произошел такой забавный диалог с живущим в нашем доме литератором Б.:
— А вы, товарищ Б., женщин к себе водите.
— Ну и что?
— Как это что? Вот приедет с курорта ваша жена Настя, я ведь и сказать ей могу об этом!..
Профессор на мгновение озабоченно замялся, потом нашелся — достал из кармана десятку и протянул ее тете Луше:
— На, молчи, дура!
Тетя Луша с достоинством приняла этот дар, спокойно положила десятку в свой карман и вежливо поблагодарила щедрого профессора:
— Премного благодарна вам, товарищ Б.
Особенно же язвительной тетя Луша была по отношению к писательским женам, вслед которым она то и дело отпускала такие реплики:
— Ишь как накрасилась!..
Или:
— Ну и расфуфырилась!..
Вероятно, что-то подобное она отпускала и в адрес Юли. И вот Юля разразилась гневным стихотворением «Тревога!», клеймящим несчастную, но и зловредную тетю Лушу: «она сидит перед домом величественно, как Будда», она всех «судит, как трибунал». И в результате заключила:
Тревога!У нас в районеМещанствоСидит на троне…
Она даже с презрением отказывается пользоваться лифтом:
Спасибочки, тетя Луша,Я лучше пешком пойду!
Прочитав эти стихи, я сказал Юле:
— В этом же стихотворении тебе давали «совет старухи»: «Не делай слона из мухи». И ведь правильный совет! Ну что ты набросилась на нее? Тоже мне месть — «пешком пойду»! Несерьезно все это. Получается, что чуть ли не все мировое зло сосредоточено в этой тете Луше — так она могущественна!.. Лучше бы ты написала стихи в защиту тети Луши, многодетной матери, участницы войны, призвала бы нас облегчить ее судьбу, помочь ей. Может быть, тогда бы она и подобрее стала…
Впрочем, убедить ее в неправоте было совершенно невозможно. Единственное, что она сделала, — это изменила название стихотворения: вместо «Тревога» поставила «Тетя Луша», несколько смягчив этим ситуацию…
Когда Юля стала женой А. Каплера, она попала в иное окружение — это были знаменитые режиссеры, писатели, актеры. И, казалось бы, можно было успокоиться на этом. Но нет, здесь не было той романтики неуюта, которая постоянно присутствовала в ее поэзии. И она пишет стихи «В закусочной»:
Накрахмаленной скатертиШепот кичливый,Седовласых гостейИменитые гривы —Может, в этом и нетуПлохого по сути,Только мне неуютноВ парадном уюте.От обедов-обрядов,Торжественно-пресных,Я порой отдыхаюВ закусочных тесных.Там с фабричной девчонкой,Над скромной едойЯ себе почему-тоКажусь молодой…
Для нее и идеалом рабочего кабинета поэта являлась — кухня:
Стараясь шагать бесшумно,На коммунальную кухню,В прозу кастрюль и тарелок,Вступил молодой поэт…
…Восемь квадратных метров —Кто говорит, что тесно?Всю Солнечную системуПоэт поместит сюда.
Будут почет и деньги,Будет он всем известен,Только таким богатымНе будет он никогда…
Эти стихи и стихи «В закусочной» напечатаны рядом. Видимо, Юлю беспокоила эта проблема — благополучие и поэт:
Может, к счастью не привыкла я.Или счастью не хватает горя?
Но кто добровольно откажется от житейского благополучия?..
В последние годы нашей совместной жизни от нее можно было услышать уже и сетование, что она не может одеться так, как ей хотелось бы, и что это несправедливо… Такого прежде она не говорила…
