Естественно, Наполеон старался не отпускать Фуше в свободное плавание. Понимая, что в случае необходимости министр полиции продаст его не задумываясь, Наполеон внедрил целую сеть шпионов, накрывшую «колпаком» всю его деятельность. Но он понимал, что Фуше может перекупить этих шпионов, и потому была создана еще одна сеть – тех, кто следил за теми, кто следил за Фуше.
Кроме того, контроль над могущественным министром осуществлялся за счет особой структуры парижской полиции: столичный префект, который формально подчинялся министру полиции, занимал особое положение среди других чиновников и имел право личного доклада первому консулу…
Современники отмечали сочетание в характере Бонапарта беспощадности к тем, кто преступил закон, и желания вершить правосудие по справедливости. Через несколько лет, когда его младший брат Людовик, назначенный в 1806 году королем Нидерландов, похвалится, что голландцы считают его добрым правителем, Наполеон обрушит на него жестокую отповедь: «Брат мой, когда о каком-нибудь короле говорят, что он добр, значит, царствование не удалось». А в другой раз скажет новоназначенным судьям: «Никогда не смотрите на то, к какой партии принадлежал человек, который ищет у вас правосудия».
Очевидцы утверждают, что Наполеон требовал, если речь шла о гражданском процессе или уголовном деле, полной беспристрастности. Впрочем, когда затрагивалась политика – о беспристрастности и «глупых демократических нормах» тотчас забывали…
Первый консул быстро подминал под себя власть и Францию, но некоторое время со всех сторон на него сыпалась критика, при этом особенно неистовствовали газеты. На них Наполеон тоже нашел управу. 27 нивоза (17 января 1800 года) был опубликован декрет о запрещении 60 изданий. Разрешенными оставались только тринадцать газет, а вскоре были закрыты еще девять.
«Конечно, – пишет А. З. Манфред, – эта решительная мера преподносилась общественному мнению не как уничтожение свободы слова и печати, а как вынужденная акция, ограниченная во времени, – «пока продолжается война». Эта «временная мера» оказалась также одной из самых длительных – она просуществовала до крушения бонапартистского режима и нашла применение и у властей, его сменивших.
Впрочем, на протяжении своего действия законодательство 27 нивоза совершенствовалось; были найдены эффективные средства, которые ставили сохранившиеся в Париже и провинции газеты под контроль государственной власти: редакции всех органов печати утверждались министром внутренних дел и постоянно находились под неусыпным наблюдением полиции. Так укреплялся «твердый порядок» во Французской республике».
* * *
С первых же дней прихода Наполеона к власти стало ясно, что он строит всю систему управления Францией «под себя». Вся структура власти становилась все более и более централизованной, во многом напоминая дореволюционную. 17 февраля 1800 года был принят декрет «О разделении территории и администрации». К уже имевшемуся делению на департаменты было добавлено новое деление на округа. Главой департамента становился префект, назначаемый правительством.
При префекте действовали Совет префектуры и Генеральный совет. Их члены также утверждались правительством из предлагаемых избирателями списков департаментских нотаблей. Граждане избирали из них одну десятую часть лиц, так называемых коммунальных нотаблей; те, в свою очередь, из своей среды тоже избирали одну десятую, то есть на всю Францию около 50 тысяч человек – департаментских нотаблей, из числа которых и замещались департаментские должности.
В округах при супрефектах состояли окружные советы, также утверждавшиеся правительством; городскими делами должны были заведовать назначаемые мэры. Стратегия Наполеона была ясна: выборное самоуправление уничтожалось на корню, власть приобретала очень жесткую структуру, подчиненную в конечном счете одному-единственному человеку.
Наполеон уже мог считать себя великим правителем: он даровал стране внешний и внутренний мир и хотел убедиться, что получил от французов что-то вроде «залога национальной благодарности». В июле 1802 года он, действительно, получил что-то в этом роде: очередной плебисцит тремя с половиной миллионами голосов против нескольких тысяч предоставил Наполеону Бонапарту пожизненное консульство.
Таким образом, Франция, которая формально оставалась республикой, теперь ничем не отличалась от монархии. Тем более что, помимо «пожизненности», первый консул получил право выбирать себе преемника, своим указом миловать преступников и заключать от своего имени договоры с иностранными государствами.
На фронтонах зданий все еще красовались крупные буквы «Французская республика», все еще действовал революционный календарь, Сенат принимал документы, где было немало выспренних фраз о «незыблемости прав французов» и о том, что «власть является лишь выразителем воли суверенного народа», а к должностным лицам все еще обращались в прежней, республиканской форме: «гражданин генерал», «гражданин министр».
Но в повседневном быту вместо «гражданин» все чаще стало использоваться «месье», а на официальных и торжественных мероприятиях вновь замелькали «старорежимные» напудренные парики.
Впрочем, дело не в париках и не в том, что дворец Тюильри, где обосновался Наполеон, напоминал королевский, – Франция все больше и больше напоминала королевство! Не случайно, некоторые историки считают, что существование Первой Французской республики завершилось не в 1804-м, а в 1802 году.
В какой момент Бонапарт решил, что итогом его правления и венцом всех усилий по реформированию и созданию «удобной» власти должна стать императорская корона? Об этом пишет А. З. Манфред: «Этот вопрос, давно занимавший историков, в сущности, не имеет значения. Точка зрения, усматривавшая чуть ли не с первых шагов человека необыкновенной судьбы уверенность в своем провиденциальном назначении, – эта наивная точка зрения, варьируемая всеми апологетами Наполеона, от Луи Адольфа Тьера до Луи Мадлена, ныне не заслуживает даже опровержений…
Сенатус-консульт термидора X года, установление пожизненного Консулата означали… ликвидацию республиканского строя и переход к режиму единовластия, формально узаконенному (фактически он был и раньше) высшими учреждениями страны. Оставалось только привести наименование государственной власти в соответствие с ее действительным характером…
Два года, отделявшие от этого рубежа официальное провозглашение Империи, были уже не историей Республики – то было время подготовки провозглашения Наполеона Бонапарта императором французов. То была не более чем историческая интерлюдия, и, как всякая интерлюдия, она была ограничена временем».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
