краснеет.
— О нет. В Австралии всех рыжеволосых парней называют Блюй.
— Какая странная страна.
— Нет-нет, — покачал головой Робби, — она чудесная. Там много земли, много солнца, и всем плевать, герцог ты или трубочист. Но там, где мы живем, женщинам не место. Там нет ни магазинов со шляпками, ни изящных гостиных, ни даже других женщин поблизости, с которыми можно было бы поговорить. Поэтому я так хотел получше разглядеть этот сад и наконец написать матушке хоть что-то хорошее. Последнее время ей доставались только плохие новости. Галлиполи, ранение во Франции… — Он смотрел мимо Эмили, на лужайку. — А теперь я напишу о цветах. Ей понравится.
— Вы хороший сын.
— Стараюсь, — лукаво улыбнулся он.
— Но разве вам можно вставать и вот так разгуливать?
— Наверное, нет. Врачи волнуются, что в ожоги попадет инфекция. Аэроплан загорелся, понимаете ли. И ногу я сломал.
— Тогда вам точно нельзя гулять. Разве у вас нет костылей?
— Есть, но я их бросил на той стороне.
— Робби, немедленно вернитесь! Вы должны отдыхать!
— Нет, я должен тренировать ногу. В госпитале мне дали всякие упражнения. Правда, лазать через изгородь не велели. Я увижу вас снова? Ваше появление — единственное светлое событие в моей жизни. А так я целыми днями смотрю на жутких старых матрон вроде сестры Хаммонд.
— Вы назвали ее старой коровой.
— Было дело, — ухмыльнулся молодой человек, — простите. От боли я могу забыть о хороших манерах.
— Боль тут ни при чем. Вам нравится над ней шутить.
Он трогательно улыбнулся:
— Ну да, но разве я не заслужил немного веселья? Я так долго лежу в этом чертовом госпитале…
— Возвращайтесь, пока вас не хватились, Робби. — Эмили коснулась его руки. — Я не хочу, чтобы у вас были проблемы. И уж конечно, не хочу, чтобы вы натрудили ногу.
Он смотрел на нее сверху вниз. Она не сразу поняла, какой он на самом деле высокий.
— Так когда же мы увидимся снова?
— Мама сойдет с ума, если нас увидит. — Девушка поморщилась. — Она очень правильная и чопорная. А мы не были друг другу представлены.
— Представлены? — не понял Робби.
— Да. По законам приличного общества я не могу разговаривать с человеком, если мы друг другу не представлены.
— И вы считаете, что это Австралия — странная страна? По крайней мере, мы можем говорить с кем хочется. С премьер-министром или с бродягой.
— Я тоже думаю, что это нелепо, — согласилась Эмили. — У нас слишком много правил. Какой вилкой есть, как рассаживать гостей за обедом… Но для людей вроде моей матери это важно.
— А для вас?
— Мне так и не удалось сбежать и пожить в настоящем мире. Я заперта тут всю войну, умираю от злости и хочу сделать хоть что-нибудь полезное: пойти в сестры милосердия, внести свою лепту.
— И что же вам мешает?
Эмили прикусила губу.
— Родители. Они меня не отпустят. Они боятся, что со мной что-то случится. — Это звучало очень глупо. Жалко. — Мой брат погиб. — Она попыталась объяснить. — А родители…
— Боятся потерять еще и вас.
— Да.
— Я, наверное, понимаю. Матушка очень расстроилась, когда я записался в армию.
— Но это другое. Вы уезжали далеко от дома, сражаться. А я просто хочу найти себе работу в городе.
— Тогда они, вероятно, опасаются, что вы столкнетесь с неподобающими молодыми людьми. — Он посмотрел ей в глаза. — Откуда же им знать, что такие молодые люди прячутся у них в кустах?
— Как странно, — засмеялась она.
— Думаю, все родители не хотят, чтобы их дети покидали гнездо. — Робби пожал плечами. — И что вы будете делать?
— До этого дня я была послушной дочерью. Отец заставил меня пообещать, что я позабочусь о матери и не стану больше ее расстраивать. Но это было давно, а сейчас мне скоро исполнится двадцать один, и я смогу сама принимать решения. Тогда я сбегу.
— Вы молодец, — сказал он. — Чтобы взять жизнь в свои руки, нужно мужество. И куда же вы отправитесь?
— Пока не знаю. Я хотела бы стать сестрой милосердия, как моя подруга Кларисса.
— Отлично, — обрадовался он, — это можно сделать прямо здесь. Будете ухаживать за мной. Уверен, тогда я быстро пойду на поправку. И нам не нужно будет ждать, пока нас представят. А когда мы сможем встретиться до вашего дня рождения?
У Эмили часто забилось сердце. Прошло уже немало времени с тех пор, как на нее так смотрели. Особенно молодые люди вроде Робби. Да смотрел ли на нее вообще кто-нибудь когда-нибудь так? В голове вспыхнуло воспоминание. Рыжеволосый юноша с голубыми глазами, похожий на Робби… Мама считала это неподходящим знакомством… Он погиб на фронте через месяц после Фредди. И она обещала себе никогда больше не испытывать к мужчинам подобных чувств. Поэтому она ответила спокойно и размеренно:
— Мне нужно будет пройти мимо вашего госпиталя, чтобы добраться до почтового ящика. Я пишу письма своей лучшей подруге.
— То есть, если я окажусь у ворот в назначенное время… — Он улыбнулся.
— Скажем, в одиннадцать часов.
— Прекрасно. Сразу после утреннего обхода. Сиделки позволят мне прогуляться по дорожке.
Девушка улыбнулась ему в ответ:
— Хорошо. Тогда в одиннадцать. Теперь уходите, пока моя мать вас не увидела.
— И то верно. Тогда до завтра, Эмили. — Он протянул ей руку, но потом передумал. — Со мной давно не случалось ничего лучше, чем встреча с вами.
«И со мной», — подумала она, глядя, как он пробирается обратно через кусты. И пошла к дому улыбаясь.
— Где ты была? — Мать стояла в холле, поправляя цветочную композицию на тумбочке, когда Эмили, запыхавшись, влетела в дом. Миссис Брайс посмотрела на пустую корзинку. — Кажется, ты ходила собирать клубнику?
— Ягоды еще не созрели, — сказала Эмили. — Будут готовы через день-другой.
Она прошла мимо матери, чувствуя на себе ее пристальный взгляд, и направилась по коридору в сторону кухни.
