Рипсимии. Она почувствовала неприятную влагу, волосы стали липкими и мокрыми, земля превратилась в глиняное месиво – красное, дурнопахнущее и противное, и только лицо дождь очистил от пыли и слёз, оставивших грязные следы на коже. На какое-то мгновение девушка закрыла глаза и… так и не смогла их открыть. Можно было подумать, что она уснула после долгой и нудной дороги, но нет – она застыла в изнеможении.
Тем временем непогода бушевала: вокруг лежащей Рипсимии били молнии и от ударов земля раскалывалась, будто разбившийся о землю орех. Дождь беспощадно поливал девушку, не оставляя на ней и сухого места. Сколько это длилось? Сколько вершился высший суд над беглянкой? Она лежала. Не было возле неё милой и доброй кормилицы-няни, которая могла укрыть, как крылом, маленькую девочку, беззащитную и чистую Рипсимию; не было отца, который мог враз решить все заботы ребёнка; не было матери, знающей все на свете рецепты от хворей душевных и физических. Не было никого. Абсолютная пустота и она, прикованная к земле.
Но всё проходит, и это тоже.
Буря потихоньку отступала. Тучи вальяжно расплывались по небу, где-то пробивались, как первые эдельвейсы, лучи солнца, согревающие землю. Рипсимия пролежала день, а может, и больше. Она не слышала ничего вокруг себя и ни на что не реагировала… Спокойствие и беспечность отразились на её милом девичьем лице. Казалось, она не дышала. Узел с припасами из дома небрежно лежал возле неё. Кому нужно твоё золото, если ты мёртв? Теперь уже спутавшиеся ветки, еловые иглы и колючки не беспокоили ноги Рипсимии. Её теперь вообще ничего не волновало – мокрая одежда постепенно просохла; ветер обдувал куски мешковатой ткани. Девушка что-то крикнула во сне и от своего же голоса проснулась. Ничто не напоминало о минувшей буре – земля была суха и местами измучена разломами.
Рипсимия попробовала подняться, но сил явно не хватало – долгая дорога измучила девушку, ноги не сгибались, а пальцы рук дрожали, словно сухие листья на ветру. С ужасом беглянка поняла, что уже больше суток ничего не ела. Кое-как она развернула узелок, достала из него лепёшку и откусила небольшой кусочек. Тело почувствовало знакомый аромат испечённого хлеба и не могло нарадоваться: «Жизнь продолжается, нужно идти!» Рипсимия наконец смогла встать на ноги. Она захватила свою ношу и двинулась вперёд. Ступала по обнажённой земле: никаких мыслей, никаких чувств – просто шаги навстречу неизвестному. Солнце подымалось всё выше: один миг и оно уже в зените. Было жарко, и капли пота текли по лицу Рипсимии. Картинка пред глазами девы расплывалась, она думала, что идёт по какой-то пустыне.
– Погода показывает свой нрав. То ей плакать хочется, то танцевать. Девичий характер… Кто-то сильно тебя обидел, если ты пытаешься уничтожить человека! Кто-то обидел…
Рипсимия даже немного улыбнулась. Дорога становилась более извилистой и крутой, девушка взбиралась выше, её дыхание сделалось тяжёлым и прерывистым. Бросало то в жар, то в холод, чувствовалась слабость, хотелось плакать, но Рипсимия продолжала идти… Она обернулась и увидела, что следует по дороге, похожей на ужа: эта тропа вела в горы.
– Здесь Диоклетиан не ходит, – слабо, но счастливо пролепетала Рипсимия, – есть у тебя супруга, красивая и статная, для чего тебе ещё одна? Разве можно любовь делить на троих?
По правую руку от Рипсимии простиралась полоса высоких сосен. Огромные, могущественные, старые жители горных массивов как будто знали и помнили всё. Слева от девушки – пропасть. Здесь заканчивалась дорога и начинался обрыв: взглянешь вниз и земля уплывёт из-под ног. Страшно и высоко. Внизу шелестели кронами деревья – они казались миниатюрными, ненастоящими. На них садились птицы, а затем с криком улетали, оставляя после себя эхо. Напротив обрыва смирно стояли серые скалы, в их глубине показался огонёк и тут же померк. Неужели там есть люди? Взобраться туда – значит, встретить быструю и неминуемую смерть. Рипсимия долго смотрела, как тучи разрезают горные пики, и всё же решила немного приблизиться к этим скалам, может, ей удастся рассмотреть, что за крошечный лучик там мелькнул.
Идти было опасно – смеркалось, и девушка боялась сорваться вниз, споткнувшись о камень. Но трудности только воодушевляли Рипсимию, если она не покорилась Диоклетиану, то горе – тем более. Девушка жаждала узнать, что же там, наверху. Есть ли там люди? Какие они? Можно ли среди гор проживать свои годы без страха… Тропа то сужалась под ногами девушки, то, наоборот, расширялась. Камни бросались под отёкшие пальцы, и ленты сандалий вновь до боли перетягивали ступни. И снова кусок лепёшки на перекус, и снова в путь. Рипсимия старалась не останавливаться, чтобы глубокая ночь не застала её врасплох.
– Нужно идти быстрее, – сказала себе беглянка, – может, мне посчастливится там отыскать пристанище.
Тревожные мысли о том, что она будет схвачена стражами Диоклетиана преследовали её, порождали ужасающие видения: вот идут мужчины в доспехах – Диоклетиан отдал им приказ разыскать и убить хитроумную девку; вот её родители сидят перед императором, а он решает их судьбу: бросить гнить в тюрьме, отдать на съедение диким голодным животным, жаждущим мяса, или отрубить прилюдно им головы за то, что воспитали негодную дочь, лгунью.
Рипсимией овладел жуткий страх. Ещё ни разу она так не боялась, что её обман будет раскрыт и Диоклетиан всё узнает, разгневается и уничтожит её, ведь убить женщину за непокорность – это для него весьма приятный повод устроить очередной пир. Для него жизнь человека приравнена к жизни мотылька. Сегодня ты живёшь, а завтра – нет. Звон оружия Рипсимия чувствовала уже сейчас, от чего между лопаток пробежал холод.
Тропы то разветвлялись, то сужались в серую дорогу, ведущую в никуда. Беглецам и паломникам дорога служит домом, странники тоскуют по ней, оседая на одном месте, тому, кто всюду спешит – хочется, чтобы путь скорее закончился.
Наконец Рипсимия вышла на пологую местность – ночь догнала непокорную красавицу. Она положила узелок на землю, присев на упавшее, сорванное ураганом, дерево. В темноте она всё же разглядела божественную красоту: на вершинах ряда гор лежал белый снег, прикрывая пики, будто шапкой; ветви деревьев шумели пышной листвой, природа дышала полной грудью; трава шелестела на ветру. Рипсимия засмотрелась на пролетающего над её головой орла: он летел ровно и тихо, размахивая крыльями – в ночи он выходит на охоту.
– Как жаль мне жертву, попавшуюся тебе… – вздохнула беглянка. – Я тоже, как мышь, прячусь от орла, только он пострашнее тебя будет, птица. Ты-то хоть мучить не станешь – проглотишь добычу и конец, а меня пытать будут, унижать, а потом всё равно сотрут в пыль, словно никогда я не существовала, смертная. Все мы смертны. С этой простой истиной рождаются в моей голове вопросы: есть ли хоть в чём-то смысл, если конец необратим? Что останется после меня, после других людей, которые исчезают со света? Что буду чувствовать я, если буду знать дату и время своей кончины? А что же тогда счастье? Борьба? С собой? С обстоятельствами? С другими? Если выиграю эту борьбу с императором, борьбу всех женщин против принудительной любви – я буду счастлива? Думаю, да. Я буду счастлива. Я покажу пример, что значит не повиноваться тирану, не быть красивой вещью, не быть силой отданной ему.
Время текло, текли и мысли Рипсимии бурными ручьями, не давая юной голове отдохновения, и только сердце искало покоя, искало отдельный мир – без страха и боли, без печали и тоски. Странница сидела и слушала тишину, и лишь где-то за плечами её бродила усталость, пыталась заглянуть в её глаза и спросить, почему же та сопротивляется ей, не хочет пригласить её к себе, завести с ней разговор или вместе помолчать. В чёрной дали послышался гул – это шумели горы, перекрикивая ветер… Вдруг шум затих, тишина пала на землю, и темнота легла на глаза девушки.
– Ты жива? – кто-то обратился к ней.
Рипсимия
