и что-нибудь поинтереснее, если бы успел. Но страшная чайка раскрыла клюв, моргнула и так заорала на всю ярмарочную площадь, что Кузя тут же швырнул чайке покусанную ватрушку, которую так и держал в вытянутой руке над головой, и шустро нырнул в мешок с орехами – от чайки подальше, а к орехам поближе.
– Я от бабушки ушёл, и из леса бабушкиного я ушёл, и от тебя ушёл, крылатая хлеборезка! – радовался домовой, перепрыгивая из фундука в семечки, из семечек в фисташки, из фисташек в курагу.
Но с курагой у Кузи нечаянно получилось. Кузя поморщился и поскорее перепрыгнул из ящика с оранжевыми липкими лепёшками в соседний холщовый мешок.
– В холстину липкости не положат, – пробубнил он в полёте и приземлился в муку, подняв над прилавком облако белой пыли.
Еле отыскав выход с ярмарки, но потеряв половину ватрушки и всё самообладание, белоснежный, будто в сахарной пудре, с изюмом и орехами в волосах, Кузьма походил не то на глазастую клюкву в сахаре, не то на волосатый рождественский кекс. Он и сам испугался, увидев своё отражение в витрине пекарни и вздрогнув так, что половина муки осыпалась.
Кузя немного успокоился и, жмурясь, слизал с себя остатки муки. Во-первых, домовые имеют много общего с котами и даже могут в них превращаться, когда очень надо. Во-вторых, мука с орехами оказалась неплохой на вкус. И пахла Колобком – Кузиным другом детства, бесследно пропавшим в волшебном лесу несколько сотен лет назад. Все винили в этом лису, и лишь лиса уверяла, что это Кощей проглотил несчастного, словно удав, решив в потёмках своей тронной темницы, что это яйцо с иглой внутри. Так он пытался обрести прежнюю мощь и здоровье. Но обрёл он только икоту, которую не может успокоить уже тридцать лет и три года, потому что некому подать злодею стакан воды. Лиса сама слышала, как Кощей икает в своём разрушенном замке, похожем на огромный лесной муравейник. И вовсе не кукушкины это кукуки раздаются в волшебном лесу по ночам, а Кощеевы ики. Не верите – сходите ночью к старому лесному муравейнику, разрытому кабанами, и загляните внутрь.
Глава 4
Беда-беда, огорчение
Кузя разглядывал Наташину школу так, будто набрёл в ночном лесу на разрытый кабанами муравейник и не был уверен, что внутри нет Кощея, а в ближайших кустах – кабана.
Домовой почесал лохматый затылок и сказал вслух, чтобы заглушить звон в ушах и глухой громкий стук под красной рубахой:
– Дошёл, добрался. Докатился. Сейчас проберусь в школу. Леший знает, глядишь – мне там понравится.
– Гляди-ка! – услышал Кузя за спиной.
Домовёнок мигом обернулся тряпичной куклой и бахнулся на тротуар.
– Вот это кукла! – продолжал звенеть над домовёнком голос незнакомой девочки. – Я в кино такую видела! Как живая!
Девочка схватила чудесную игрушку, забежала в школу, в гардеробе поставила свою находку на скамью и неосмотрительно отвернулась, чтобы повесить ветровку и упустить домового из виду, – тот мигом спрыгнул со скамьи и исчез в тёмном коридоре первого этажа.
«И правда живая. И шустрая. Сбежала всё-таки», – подумала девочка и тоже потопала – по коридору и вверх по лестнице – на кружок.
«Никогда не сдавайся», – подумал Кузя и побежал к спортивному залу, где на низкой длинной скамье, склонившись над тетрадкой, сидели двое: его девочка Наташа и совсем не его мальчишка с аккуратно приглаженной чёлкой. Таких слишком уж чистеньких мальчишек в рубашках с белыми, как первый снег в заповедном лесу, воротниками всегда обходят стороной все нормальные домовые.
Кузьма юркнул под скамью, прополз под ней поближе, замер и прислушался к тихому и чересчур спокойному голосу пренеприятного мальчика.
– Наташ, а что сложного-то в этом сочинении, объясни? – спросил неведомый мальчишка и постучал носком слишком блестящего ботинка.
– Серёж, мне хотелось написать о чём-нибудь волшебном, удивительном, понимаешь? Но чтобы всё это было в нашем мире. Но Анна Николаевна сказала, что так нельзя. Сказала, что на этот конкурс такое не принимается.
Кузя под скамейкой даже рот открыл от такой возмутительности.
– Конечно, не принимается. Ты положение читала? Вот смотри. – Серёжа зашуршал бумажками. – Всероссийское сочинение… Вот: «Смешение жанров не допускается». Или сказка, или рассказ, а не сказка с элементами рассказа.
– Что за конкурс такой дурацкий? – вздохнула Наташа.
– Ну, потому что волшебства не бывает. Оно только в детских сказках. А мы уже в пятом классе, Наташ. Нормальный конкурс. Хочешь про то, что было, – пиши рассказ. Или эссе.
– Ну да, ты прав, – снова вздохнула Наташа и, кажется, придвинулась поближе к этому пренеприятному отличнику в слишком чистых ботинках. – Но я теперь не знаю, о чём писать.
– О научных фактах, конечно. Это очень интересно. Давай помогу?
Наташа промолчала, а Кузя вздохнул, чуть не чихнул и, чтобы отвлечься, поковырял прилепленную к тыльной стороне скамьи жвачку. Неведомый отличник Серёжа оказался скучнее некуда. Сейчас Наташа всё ему объяснит насчёт сказок, которые точно бывают, научных фактов и его помощи.
– Ты правда мне поможешь? – вдруг услышал Кузя Наташин радостный голос и открыл рот. – Давно хотела написать что-нибудь научное!
Кузя чуть не подавился жвачкой и закашлялся.
– У тебя инфлюэнца[1] или коклюш? – поинтересовался противный Серёжин голос.
– У меня ничего, – ответила Наташа растерянно и постучала носком школьной туфельки. – А у тебя?
– Хм, – хмыкнул Серёжа. – Ладно. Тогда предлагаю нам простимулировать умственную деятельность.
Кузя поморщился, сжал кулачки и выплюнул жвачку. Иностранные слова он не любил, потому что ничего не понимал. А таких умников – и подавно.
– Нам нужна здоровая порция глюкозы! – объявил Серёжа.
Наташа снова ничего не ответила.
– Ладно, – сжалился отличник. – Погнали в столовку – там в буфет корзиночки с кремом привезли. И ещё с орешками.
– Обожаю корзиночки! – Наташа хлопнула в ладоши. – Побежали!
– А мои эклеры ты не обожаешь? – пробормотал Кузя, выползая из-под скамейки и тоскливо глядя вслед вприпрыжку убегающей Наташе и её Серёже. – А говорила, что корзиночки не ест. Крема ей в корзиночках слишком много и всё слипается, говорила!
И ещё что-то всё говорил Кузя, топая по пустынному коридору школы, мимо звенящей кру́жками и пахнущей школьной сдобой, ярко освещённой столовой, мимо гардероба, по школьной площадке, чуть не врезавшись в турник, прямо по газонам и клумбочкам с возмутительно радостно синеющими тут и там первыми мускариками, по лужам и ступеням знакомого подъезда, глядя лишь на промокшие грязные лапоточки и не разбирая давно знакомой дороги, а повторяя: «Беда-беда, огорчение…» И ещё что-то про наукообразных заучек, так не похожих на домовых, а потому жутко неприятных. И про
