«Взгляд с Востока» на Скандинавию, со стороны Древней Руси, по необходимости должен объединить тему внутреннего развития Скандинавских стран с темой русско-скандинавских связей, а тем самым завершить характеристику Скандинавии эпохи викингов в Европе IX-XI вв. Проблема норманнов и их походов, викингов как социального феномена здесь сплетается с «варяжским вопросом» о роли в образовании Древнерусского государства скандинавов эпохи викингов, ибо с «варягами» киевской «Повести временных лет» (1118 г.) со времен петербургского академика Г.З. Байера (1727 г.) отождествляют именно северогерманские народы Скандинавии (Лебедев, Станг 1999).
Именно такого рода опытом стало первое издание этой книги «Эпоха викингов в Северной Европе. Историко-археологические очерки» (1985), затем защищенной в качестве докторской диссертации (1987). Предпосылки для решения такой задачи были созданы к тому времени не только всем предшествующим развитием мировой скандинавистики, но и достижениями отечественной школы скандинавистов, определившимися к началу 1980-х гг.
Становление этой школы связано с именами В. А. Брима, Е. А. Рыдзевской, а ее наибольшие успехи — прежде всего с именем выдающегося исследователя и организатора науки М. И. Стеблина-Каменского. В его работах, а также в трудах таких ученых, как А. Я. Гуревич, Е. А. Мелетинский, О. А. Смирницкая, А. А. Сванидзе, И. П. Шаскольский, Е. А. Мельникова, С. Д. Ковалевский, В. А. Закс и др., сосредоточены принципиально важные результаты изучения скандинавского средневековья. Опираясь на эти достижения, можно осуществлять соединение археологических данных — с ретроспективным анализом письменных источников, реконструировать основные характеристики общественно-политической структуры, системы норм и ценностей Скандинавии IX-XI вв.
Во второй половине XX века в советской России сложился, оформившись с 1956 г., поразительный, уникальный в своем роде и до сих пор должным образом не оцененный феномен советской скандинавистики. Из чисто литературоведческой среды переводчиков волшебных сказок Ханса Кристиана Андерсена и Астрид Линдгрен выросли высококвалифицированные исследователи уникального в европейской культуре корпуса древнесеверной литературы, «Эдды», саг и поэзии скальдов. Для формирования самосознания автора этих строк одним из решающих условий было ознакомление в отроческом возрасте с первым изданием «Исландских саг» в переводах под редакцией М. И. Стеблина-Каменского (1957 г.). Но к этому времени значение древнесеверных литературных и исторических памятников было уже бесспорным и для профессиональных историков, и не только исследователей стран зарубежной Европы, но и историков Древней Руси, равно как России Нового времени.
«Скандинавский сборник», издававшийся в Советской Эстонии (Таллин-Тарту) с 1956 г., составил к концу советской эпохи тридцатитомную серию, где регулярно публиковали свои исследования филологи и литературоведы, историки и экономисты, археологи и этнографы Москвы, Ленинграда, Петрозаводска, Таллина и Тарту, Риги и Вильнюса, Хельсинки и Стокгольма. С начала 1970-х гг. регулярно, раз в три года, проходили междисциплинарные «Скандинавские конференции» — Всесоюзные конференции по изучению истории, экономики, языка и литературы Скандинавских стран и Финляндии (поставлявшие основные материалы для «Скандинавских сборников», но значительно более широкие по составу участников и тематике).
К началу 1980-х гг. усилиями советских скандинавистов на русском языке был издан основной корпус литературных памятников, относящихся или восходящих к эпохе викингов: «Старшая Эдда» и «Младшая Эдда» Снорри Стурлусона, образцы поэзии скальдов, крупнейшие исландские «родовые саги», свод «королевских саг» — «Хеймскрингла» («Круг Земной» Снорри Стурлусона), рунические надписи со сведениями о Восточной Европе. Это значительно облегчило исследователям работу с оригиналами, а также проверку выводов и наблюдений со стороны специалистов-историков смежных областей медиевистики.
В значительной мере заново были систематизированы археологические данные. За последние 25-30 лет коллективными усилиями проведены новые исследования ряда древнерусских памятников, освещающих русско-скандинавские отношения; а их результаты обобщены в серии коллективных и авторских публикаций (Кирпичников, Лебедев, Булкин, Дубов, Назаренко 1978,1980; Кирпичников, Лебедев, Дубов 1981; Дубов 2001). Отечественные археологи все более целенаправленно обращаются и к изучению древностей викингов на территории самой Скандинавии. Задолго до «перестройки» середины 1980-х последовательно возрастал уровень научного сотрудничества, реализованного в совместных изданиях (Varangian problems 1970), конференциях, обмене археологическими выставками (Сокровища викингов 1979).
Все это создало качественно новую базу, позволявшую, вполне с позиции историко-материалистической, марксистской методологии, опираясь на комплексное изучение археологических материалов, письменных и других данных, последовательно рассмотреть все доступные изучению аспекты внешнеполитической жизни, социально-экономического, государственно-политического и культурного развития Скандинавии IX- XI вв. Системное освоение этих аспектов вело, как и в других сферах исследования отечественных историков, вместе с освоением «системной стратегии» 1970-х гг. (Клейн 1993), к постепенной переоценке и новой субординации действующих научных парадигм.
В этом процессе советская наука, и в целом наука «социалистического лагеря», второй половины XX века вошла в общее русло переоценки и перестройки системы средств познания, «когнитивной революции» мирового научного сознания (Колосов 2001; 216-294, 306). «Примат экономики» марксистского исторического материализма, как и «социальную критику разума» западного, американо-европейского «бихевиоризма», последней из позитивистских парадигм естественнонаучной методологии в сфере гуманитарных и социальных наук, к началу 1990-х гг. уравновесила парадигма «ментализма».
В практике работы над первым изданием этой книги автор вполне самостоятельно столкнулся с принципиальной значимостью ментальных структур «духовной культуры», не только завершающих, но и определяющих конкретное состояние исследуемого общества, в данном случае — скандинавского общества эпохи викингов. Совмещение с археологическим (и собственно историческим, историко-политическим и правовым) материалом результатов исследований архаической древнесеверной литературы (Мелетинский 1968, 1973; Стеблин-Каменский 1946, 1958, 1975, 1976; Гуревич 1977), равно как изобразительного искусства, пластики, орнаментики викингов, позволило наметить этапы координированной эволюции — общества и личности, раскрыть историю Скандинавии тысячелетней давности как процесс становления правового статуса и когнитивной самостоятельности действующего «субъекта истории» (Лебедев 1985). Эта «персонализация» исторического процесса раскрывала и новые горизонты внеличностных, межкультурных и межцивилизационных связей, определив магистральное русло подхода к изу-чению «внешних составляющих» истории Скандинавии эпохи викингов как на Западе, так и на Востоке, в христианской Европе и в формирующейся Древней Руси.
Обращение к «менталитету», самостоятельной ценности, значимости и действенности внематериальных, идеальных, мысленных ментальных форм и связей общественного и персонального сознания (очевидные и для такого «классика марксизма», как Ф. Энгельс) стимулировало поиск новых теоретических конструкций, вплоть до «гипотезы врожденного характера разума, противостоявшей тезису о его социальном происхождении» (Колосов 2001: 306). Этот «неоментализм» последних десятилетий XX века не только создавал собственные исследовательские средства для раскрытия ранее недоступных, и тем более значимых по своему реальному действию, сфер культуры и уровней социокультурных связей (Гуревич 1970,1972, 1990). Системная связанность и иерархичность системных связей в конечном счете вела к признанию «равноценности парадигм», к определению принципиальной значимости и принципиальной же ограниченности применения любой научной конструкции, а следовательно, к осознанию ее вполне определенного и продуктивного места в когнитивном процессе (Лебедев 1992: 441-442).
Поглощая и «снимая» противоречия действующих парадигм, от исторического материализма до бихевиоризма и постпроцессуализма (в археологии), различные научные школы, как в гуманитарных, так и в естественных науках (что особенно заметно с позиций археологии, при ее «промежуточном» статусе на стыке естественнонаучного и социо-гуманитарного знания), вряд ли идут к выстраиванию «целостной научной теории», формируя скорее «общий интеллектуальный климат» (Колосов 2001:305).
В этом «общем климате» постепенно обрисовывается универсальная совместимость, взаимодополнительность и взаимоограничение действенности любых научных принципов, например «принципов археологии» (Клейн 2001: 107-108). Постулированный еще Эйнштейном приоритет работы сознания, способного «дедуцировать следствия из принципов», разделить сферы их воздействия и в конечном счете возвести к исходным (априорным) принципам всю сеть действующих методов и полученных результатов (Клейн 2001: 109), раскрывает новые пути «погружения субъекта в мир», и на этом пути «включение историка в историю» становится самостоятельным и особо действенным когнитивным средством самопознания: «задача историка сегодня состоит в том, чтобы понять, как история создается и функционирует в настоящем» (Колосов 2001:309-308).
