Поглощая и «снимая» противоречия действующих парадигм, от исторического материализма до бихевиоризма и постпроцессуализма (в археологии), различные научные школы, как в гуманитарных, так и в естественных науках (что особенно заметно с позиций археологии, при ее «промежуточном» статусе на стыке естественнонаучного и социо-гуманитарного знания), вряд ли идут к выстраиванию «целостной научной теории», формируя скорее «общий интеллектуальный климат» (Колосов 2001:305).
В этом «общем климате» постепенно обрисовывается универсальная совместимость, взаимодополнительность и взаимоограничение действенности любых научных принципов, например «принципов археологии» (Клейн 2001: 107-108). Постулированный еще Эйнштейном приоритет работы сознания, способного «дедуцировать следствия из принципов», разделить сферы их воздействия и в конечном счете возвести к исходным (априорным) принципам всю сеть действующих методов и полученных результатов (Клейн 2001: 109), раскрывает новые пути «погружения субъекта в мир», и на этом пути «включение историка в историю» становится самостоятельным и особо действенным когнитивным средством самопознания: «задача историка сегодня состоит в том, чтобы понять, как история создается и функционирует в настоящем» (Колосов 2001:309-308).
Общественная практика, не в последнюю очередь скандинавских стран и, в не меньшей мере, современной России, стимулирует этот образ исторического мышления все более массовым и отчетливым «социальным заказом», выражением общественной потребности в наглядной, материализованной «реконструкции», возвращении исторического прошлого — в актуальную культуру «оживающей истории» (levande historien, как это движение самоопределяется в современной Швеции).
В этой потребности, очевидно, проявляется одна из фундаментальных характеристик современного процесса глобализации, человечество в результате коммуникационно-информативной революции конца XX века осознало свое принципиальное единство в планетарном пространстве и, соответственно, подходит к задаче осознания того же планетарного единства в историческом времени. Эти глобальные когнитивные задачи формулирует в недавних теоретических штудиях петербургских универсантов «теория топохрона» как средство мульти- и интердисциплинарного исследования материализации исторического времени — в культурном пространстве, памятника археологии, а в принципе — любой из материальных составляющих культурного фонда (Основания регионалистики 1999:41-47).
Мультидисциплинарный подход к равномерному, на всех уровнях историко-культурного существования, освоению «топохрона» исторического пространства-времени выдвигает особые условия к постулированию и применению принципов и методов исследования. «Субъект-объект истории», словно стоя на вершине «пирамиды познания», должен выработать способность своего рода «стереоскопического видения» прошлого и настоящего в их неразрывной связи и принципиальной равноценности (а следовательно, взаимообусловленности). Техника этого видения сравнима с «аксонометрией» архитектурной графики, преодолевающей искажения пространственной перспективы. Адекватное историческое знание в современном мире требует такого же устранения «искажений» исторической, временной перспективы, когнитивным средством становится «историческая аксонометрия» (Лебедев, Витязева 2002: 222-241).
Этот путь раскрывает порой неожиданные новые возможности, ресурсы и горизонты самоопределения человека в мире, тем более значимые в глобально и динамично меняющемся и вечном в своем историческом существовании мире рубежа II и III тысячелетий. Millenium Domini планетарной индустриальной цивилизации (генетически — европейски-христианской) поставил с особой ответственностью проблему адекватности исторического самосознания.
Россия, в силу ее геополитического статуса «гиперборейской периферии» исторической эйкумены, извечного передового рубежа противостояния «cultura-natura», от освоения приполярных пространств арктического побережья необитаемого и недоступного для человека Ледовитого океана между Европой и Америкой и до первого выхода в околоземной Космос, переживает эту проблему с особой силою, остротою и значимостью.
Вероятно, одним из точных проявлений остроты этого переживания стал не слишком известный, но значимый эпизод, вписавшийся в ряд заключительных событий XX века, когда бывший глава Российского государства, первый и последний советский президент М. С. Горбачев в 1998 г. инициировал первые международные «Семинары по проблемам глобализации» в Иордании (Амман, апрель 1998) и Норвегии (Борг на Лофотенах, май 1998). Семинару в Скандинавии потребовался не только исследователь проблематики «эпохи викингов» (в лице автора этих строк). Сами заседания проходили в восстановленных археологами «палатах» древнесеверного местного конунга, и почетные гости во главе с М. С. Горбачевым облачились в «одежды викингов», а сам он председательствовал в алом плаще на королевском сиденье ondvegi (рис. 1). Судьба не только свела у старинного очага «специалиста по варяжскому вопросу» с президентом Советского Союза, но и вызвала общие, и достаточно продуктивные, размышления и рассуждения о тысячелетнем пути России и Северных стран в нашем древнем и неизменно меняющемся мире.
Адекватность отечественного самосознания — проблема не только, а может быть, и не столько российская, и она неразрывно связана с адекватностью объективной оценки места России — в этом мире. Минувшая эпоха мировых войн, ядерного противостояния, Карибского кризиса отношений ракетно-ядерных «сверхдержав» и последующих процессов и событий XX века исчерпывающе доказывает актуальную значимость этой адекватной оценки и самооценки.
Рис. 1. М. С. Горбачев в Норвегии. Борг на Лофотенах, май 1998 г.
Ключ такой самооценки, проблема генезиса, остается для русского самосознания покамест таким же труднодоступным, как и во многие предшествующие «критические периоды» национальной истории, будь то эпоха Ивана Грозного или Петра Великого и его преемников, предреформенная фаза развития Российской Империи, становление тоталитарной Страны Советов, ее «перестройка» или современный поиск путей демократического реформирования России. Обострение интереса к национальному прошлому — характерная и положительная симптоматика всех подобных «критических периодов». Крайности точек зрения на начальную пору российской истории лишь с особою силой высвечивают принципиальную значимость ее начального, а именно потому и ключевого вопроса, «варяжского вопроса» первого памятника национальной историософии, «Повести временных лет».
Естественно в поиске новых ответов обратиться к «первоисточнику» проблемы, собственно Скандинавии эпохи викингов.
Тем более что в исторической ретроспективе нетрудно разглядеть принципиальное совпадение, совмещение обеих проблем — генезиса «общества викингов» Скандинавии и «происхождения Руси», проступающего уже в летописных формулах (ср.: И от тех Варяг прозвася Русская земля) (Дубов 2001). Корректное совмещение, поиск «фокусной точки» (или хотя бы зоны фокусировки) базовых координат «взгляда с Севера» и «взгляда с Запада», «взгляда с Юга» и «взгляда с Востока», сложившихся в историографии скандинавистики к концу XX века, вполне отвечает требованиям «исторической аксонометрии».
Именно этим «совмещением осей» ментального «магического кристалла» исторического знания, по существу, было занято на протяжении всего периода своей научной активности действующее поколение отечественных и зарубежных историков, к которому принадлежит автор. «Varangica», если воспользоваться термином, впервые примененным к корпусу данных по «варяжской проблеме» датским филологом и историком Стендер-Петерсеном (Стендер-Петерсен 1951), превратилась за последние полстолетия из индивидуальной пробы комплексного анализа в своего рода «субдисциплину», и на рубеже XX-XXI вв. можно констатировать ее несомненные достижения, полученные в результате более или менее координированных усилий исследователей разных научных школ, стран и дисциплин.
Современный этап изучения «варяжской проблемы» в России начался в середине 1960-х гг. с выхода в свет историографической работы И. П. Шаскольского «Норманская теория в современной буржуазной науке» (Шаскольский 1965) и состоявшейся вскоре дискуссии на историческом факультете Ленинградского университета. Основные организаторы дискуссии, участники Проблемного семинара Л. С. Клейна (рис. 2) на кафедре археологии ЛГУ, вскоре опубликовали свои выводы и взгляды на перспективу дальнейшей работы археологов и историков в статье, вышедшей в академическом сборнике «Исторические связи Скандинавии и России. ІХ-ХХ вв.» под редакцией того же И. П. Шаскольского (Клейн, Лебедев, Назаренко 1970). Одновременно в «Скандинавском сборнике» (XV, 1970) появилась программная статья ведущего московского историка В. Т. Пашуто (Пашуто 1970), и с этого времени сборник стал основным изданием, а «скандинавские конференции» (1971-1999) — главной ареной обсуждения хода исследования проблемы.
