вторник, кажется, я услышала, как он встает, и нашла его на кухне, пил воду, бледный, сказал, что приснился кошмар. Второй раз, в четверг, жаловался на тошноту утром, не позавтракал. Я предложила вызвать Аллана, Чарльз сказал не надо, пройдет. В субботу вечером чувствовал себя лучше, мы ужинали вдвоем, он даже выпил бокал вина. А в воскресенье утром… — Голос дрогнул. Маргарет достала из рукава платья белый носовой платок, промокнула уголки глаз. — В воскресенье утром я проснулась и увидела, что он лежит неподвижно. Позвала, не отвечает. Потрогала, холодный. Я закричала, позвонила в скорую. Они приехали, но уже…
Она замолчала. Носовой платок прижат к губам, глаза закрыты. Минута тишины. Часы на каминной полке тикали мерно, как метроном.
Я ждал.
Маргарет открыла глаза, убрала платок. Спина снова прямая, руки на коленях.
— Простите.
— Понимаю, миссис Уэстон. Еще один вопрос, если позволите. — Я перевернул страницу блокнота. — Ваш муж недавно менял юриста. Перешел от Артура Клементса к Филипу Бреннану. Вы знаете, почему?
Пауза. Доля секунды, меньше, чем нужно, чтобы моргнуть, но достаточно, чтобы заметить. Крошечная задержка между вопросом и ответом, заполненная чем-то, что не было размышлением, потому что ответ уже готов, а микроскопическим усилием контроля, как у стрелка, задерживающего дыхание перед нажатием на спуск.
— Чарльз не обсуждал юридические дела со мной, — сказала Маргарет. — Он считал, что жене не нужно знать подробности бизнеса. Старомодный мужчина, в этом смысле. — Легкая улыбка, трогательная, чуть виноватая. — Я знала, что он работал с мистером Клементсом много лет, и однажды за ужином упомянул, что перешел к другому юристу. Причину не назвал. Я не спрашивала.
Не знала. Не спрашивала. Не обсуждал.
Три отрицания подряд. Люди, говорящие правду, обычно не отрицают так последовательно. Они говорят: «Кажется, что-то такое слышала», или «Может быть, упоминал, я не помню», или «Да, сменил юриста, но я не вникала.» Тройное отрицание значит другое, оно перекрывает все выходы разом, как человек, закрывающий все двери в комнате, прежде чем сесть.
Я не стал уточнять. Не стал спрашивать о завещании, о разводе, о письмах доктора Фрейзера, найденных в шкатулке. Рано.
Маргарет не подозреваемая. Она вдова, отвечающая на вопросы ФБР по страховому делу. Если я сейчас покажу, что знаю больше, чем говорю, она позвонит адвокату, адвокат потребует ордер, а для ордера мне нужен протокол Стэнфорда, подписанный, заверенный, с печатью Джорджтаунского университета. Протокол, которого пока нет на бумаге.
— Благодарю, миссис Уэстон. Это все на сегодня.
— Если вам нужно что-то еще, звоните. — Она встала, разгладила платье. — Я хочу, чтобы страховая компания убедилась и выплатила. Чарльз всю жизнь платил премии. Это наши деньги по праву.
Наши. Не «мои», а «наши». Тонкость, наверняка непроизвольная. Или наоборот, тщательно рассчитанная.
Маргарет проводила меня до двери, через прихожую, мимо твидового пальто на вешалке. Я надел ботинки на крыльце, здесь не разувались, но я машинально наклонился завязать шнурок, и в этот момент через открытую дверь кухни, слева от прихожей, увидел подоконник.
На подоконнике, в ряд с другими комнатными растениями, фиалкой в керамическом горшке и маленьким фикусом, стоял глиняный горшок с высоким растением.
Стебель прямой, фута два с половиной в высоту, листья крупные, овальные, бархатистые, серо-зеленые. И цветы, длинные кисти поникших колокольчиков, лиловых, с темными крапинками внутри венчика. Крупные, яркие, красивые.
Наперстянка. Дигиталис пурпуреа. Садовое растение, декоративное, распространенное в палисадниках и на подоконниках по всему Восточному побережью.
Каждая часть, листья, стебли, цветы, семена, содержит сердечные гликозиды: дигитоксин, дигоксин, гитоксин. В терапевтической дозе лекарство, спасающее жизни. В высокой — яд, отнимающий их. Одного грамма сухих листьев достаточно, чтобы вызвать остановку сердца у взрослого мужчины.
Я выпрямился, завязав шнурок.
— Красивые цветы, — сказал я, кивнув в сторону кухни.
Маргарет проследила мой взгляд.
— Наперстянка, — сказала она. — Foxglove. Я выращиваю ее много лет. Обожаю этот лиловый оттенок. — Она улыбнулась. — Чарльз не любил комнатные цветы, говорил, что от них пыль. Но наперстянку терпел, признавал, что красивая.
— Действительно красивая, — сказал я.
Попрощался. Спустился по ступеням, прошел по дорожке из плитняка, через калитку, к машине. Маркус ждал за рулем, окно опущено, локоть на дверце.
Сел в машину. Закрыл дверь.
— Как? — спросил Маркус.
— Готовилась. Ответы подробные, выстроенные, без заминок. Слишком подробные, описала каждый день последней недели мужа, включая то, что ел на ужин в субботу. Когда спросил про смену юриста, на долю секунды замерла, потом сказала, что ничего не знала. Три раза повторила, что не знала. И на кухонном подоконнике горшок с наперстянкой.
Маркус повернул голову. Медленно.
— Наперстянка.
— Да. Дигиталис пурпуреа. Источник дигитоксина. Растет прямо у нее на кухне.
Маркус смотрел на дом, на кирпичный фасад, белые наличники, зеленую дверь с латунным львом. Потом сказал:
— Может, она просто любит цветы.
— Может быть.
Он завел мотор. Мы выехали с Тилден-стрит, мимо подстриженных изгородей и кирпичных фасадов, мимо «Линкольна» вдовы, блестящего на солнце, и свернули на Коннектикут-авеню, в сторону центра.
Осеннее утро, деревья в Кливленд-Парке золотые и красные, листья медленно падали на дорожки и газоны. Красивый район, тихий, дорогой. Район, где люди выращивают наперстянку на подоконнике и получают два миллиона долларов страховки за мертвого мужа.
Глава 3
Доктор
Дэйв работал из Вашингтона, пока мы с Маркусом ездили по Балтимору и Кливленд-Парку.
Работал так, как умел, методично, упрямо, с телефоном в одной руке и блокнотом в другой, обзванивая базы данных, регистрационные палаты, кредитные бюро и справочные службы. К среде на моем столе лежала стопка из четырнадцати страниц, все, что Дэйв накопал по окружению Уэстонов за два дня.
Среди прочего два факта, от которых стало жарко.
Первый: доктор Аллан Фрейзер, кардиолог, не просто навещал Уэстона на дому и не просто дружил с семьей двенадцать лет. Он снимал летний коттедж в том же поселке на Чесапикском заливе, где Уэстоны проводили каждое лето, «Бэй Хейвен», закрытое сообщество домовладельцев к югу от Аннаполиса, сорок коттеджей на берегу, частный пляж, лодочная пристань.
Фрейзер снимал коттедж номер двадцать три, Уэстоны владели номером девятым. Триста ярдов по пляжу друг от друга. Три лета подряд семидесятый, семьдесят первый, семьдесят второй. Информация поступила от управляющего поселком, с которым Дэйв разговаривал по телефону полчаса.
Второй факт: Маркус пробил финансы Фрейзера через кредитное бюро «Эквифакс» и обнаружил долг, двадцать
