горячий, с кисловатым привкусом перестоявшего. Сэндвич на белом хлебе, с горчицей и маринованным огурцом. Я ел медленно, смотрел в окно на улицу.
В час дня я забрал ордер у Финча. Две страницы, подписанные судьей Ридом синими чернилами, с печатью федерального суда. Объект обыска жилой дом по адресу четыре тысячи двести восемнадцать Тилден-стрит, район Кливленд-Парк. Основание подозрение в умышленном убийстве с применением ядовитого вещества, статья восемнадцать Уголовного кодекса США, параграф тысяча одиннадцать.
К дому Уэстонов мы подъехали в половине третьего. Я, Маркус с криминалистическим чемоданом, Дэйв и двое агентов из вашингтонского офиса, Стюарт и Якобсон, оба в темных костюмах, оба молчаливые, как положено при арестах.
Тилден-стрит тихая улица в Кливленд-Парке, зеленая, с высокими дубами вдоль тротуаров. Дома трехэтажные, кирпичные, постройки двадцатых-тридцатых годов, с аккуратными палисадниками и флагштоками у входа. Район дорогой, спокойный, из тех, где соседи знают друг друга по именам и здороваются по утрам у почтового ящика.
Я позвонил в дверь. Подождал. Позвонил второй раз.
Маргарет открыла через минуту. На ней темно-синий халат, волосы убраны, в руке чашка чая. Увидела нас пятерых на пороге, Маркуса с металлическим чемоданом, Стюарта с папкой, и замерла на секунду. Потом опустила глаза на документ, который я протягивал.
— Федеральный ордер на обыск и арест, миссис Уэстон. — Я говорил ровно, не повышая голос. — Прошу вас отойти от двери.
Она прочла ордер. Медленно, строчку за строчкой, придерживая бумагу обеими руками. Чашка чая стояла на комоде у входа, я слышал, как она тихо звякнула, когда Маргарет поставила ее, не глядя.
— Войдите, — сказала она.
Маркус сразу прошел в кухню. Я слышал, как он открывает чемодан, щелкают застежки. Дэйв направился в гостиную. Коллинз и Хейс остались у входа.
Я остался с Маргарет в прихожей.
Она стояла у стены, прямая, руки сложены перед собой. На улице шумел ветер в дубах, где-то в соседнем квартале кто-то запускал газонокосилку, монотонный гул осеннего воскресенья в пригороде.
Через полчаса Маркус вышел из кухни. В руках бумажный пакет для вещественных доказательств, запечатанный, с надписью от руки.
— Стеклянная банка, — сказал он негромко. — За холодильником, на нижней полке. Темно-коричневая жидкость, запах характерный. И медицинский учебник в подвале, закладка на гликозидах. Пометки на полях карандашом.
Я кивнул. Повернулся к Маргарет.
— Маргарет Элизабет Уэстон, вы арестованы по подозрению в умышленном убийстве Чарльза Рэндольфа Уэстона. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если у вас нет адвоката, он будет назначен судом. Вы понимаете свои права?
— Понимаю, — сказала она тихо.
Коллинз подошел с наручниками. Маргарет сама протянула руки вперед, запястья тонкие, на правой руке браслет из желтого золота. Металл щелкнул. Она не вздрогнула.
Я взял ее под локоть и повел к двери. На ступенях она остановилась. Посмотрела на улицу, на дубы с пожелтевшими листьями, на соседский дом напротив, на осеннее вашингтонское небо, низкое, серо-голубое, с рваными облаками. Постояла секунды три. Потом сошла со ступеней и пошла к машине.
На заднем сиденье «Форда», когда Дэйв сел рядом с ней и закрыл дверь, она сказала, не мне, не Дэйву, а просто в пространство:
— Он собирался уйти. После двадцати четырех лет брака.
Я сидел на переднем сиденье. Завел двигатель.
Больше она не сказала ничего до самого федерального изолятора на Д-стрит, все двадцать минут по осеннему Вашингтону, мимо Рок-Крик-Парка с желтеющими кленами, мимо зоопарка, мимо Адамс-Моргана с его витринами и запахом жареного с уличных лотков, мимо утреннего города, который жил своей обычной жизнью и не знал ничего ни о Маргарет Уэстон, ни о дигитоксине, ни о двадцати четырех годах брака, закончившихся стеклянной банкой за холодильником.
* * *
Вечер выдался прохладным, первым по-настоящему осенним вечером в Вашингтоне. Я заехал за Николь в половине восьмого.
Она вышла к машине минута в минуту. Темные брюки, короткая замшевая куртка цвета табака, волосы распущены по плечам. Без сумки, только ключи в руке. Открыла дверцу «Форда», села, бросила ключи в карман куртки.
— Опоздал на тридцать секунд, — сказала она с улыбкой.
— Светофор на М-стрит.
— Принято.
Она пристегнулась и посмотрела вперед. Я тронулся с места.
Кинотеатр «Апфронт» на Коннектикут-авеню светился неоновой вывеской на полфасада, красно-желтой, в стиле, который был модным лет десять назад и с тех пор никуда не делся. У касс очередь человек в пятнадцать, в основном пары и компании молодых, несколько мужчин постарше в одиночку.
На афишном стенде у входа черно-белая фотография, Берт Рейнольдс с луком, напряженное лицо, деревья за спиной. «Избавление». Рейтинг R, Уорнер Бразерс.
Я взял два билета в кассе, три доллара пятьдесят за оба. Кассир, девица с начесом, сунула билеты в окошко, не глядя.
Зал большой, мест на триста, заполнен примерно наполовину. Мы сели в середине, ряд двенадцатый. Кресла обиты красным плюшем, в подлокотники вмонтированы маленькие металлические пепельницы. Пожилая пара рядом с нами уже курила, женщина «Салем», мужчина «Кэмел» без фильтра. Дым тянулся к потолку тонкими нитями.
Погас свет. Пошли рекламные ролики, «Кока-Кола», реклама местного магазина электроники на Висконсин-авеню, трейлер нового фильма с Клинтом Иствудом. Потом началась картина.
Я уже видел «Избавление», давно, в прошлой жизни. На мой взгляд, неплохо.
Сейчас я смотрел его иначе.
Николь сидела прямо, не откидываясь на спинку. Смотрела не мигая. Когда Берт Рейнольдс выходил на позицию с луком, она наклонилась чуть вперед.
— Красиво стреляет, — сказала она тихо, не поворачиваясь ко мне. — Но медленно.
— Зато бесшумно.
— Мне нравится, когда выстрелы слышно.
Больше мы не разговаривали до самых титров.
После сеанса вышли на Коннектикут-авеню. Воздух прохладный, градусов шестьдесят, не больше, пахло осенними листьями и выхлопными газами. На билборде напротив кинотеатра ковбой «Мальборо» смотрел в даль поверх наших голов. На тротуаре людно, после сеанса народ расходился по барам и ресторанам.
— Проголодалась? — спросил я.
— Да.
Мы перешли улицу и зашли в бар через дорогу, темный, с деревянными панелями на стенах, низкими потолками и запахом пива и жареного лука. В углу джукбокс «Wurlitzer», из него негромко играло что-то из Кэрол Кинг, «Tapestry», пластинка семьдесят первого года, видимо любимая у хозяина заведения. Мы заняли угловую кабинку.
Официант, молодой парень с бакенбардами, принес меню, одна ламинированная страница, стейки, бургеры и салаты. Николь закрыла меню через десять секунд.
— Бурбон «Уайлд Таркей», стейк
