Но, кстати, украл ли я что-то на самом деле? Я хочу сказать, что, может быть, слово «украсть» здесь не совсем подходит. Мы же на Уолл-стрит не настоящие воры, не правда ли? Мы просто уговариваем людей отдать нам свои деньги, мы же не крадем их у них. Это большая разница. Наши преступления – это скорее проступки – ну, как незаконная купля-продажа, или трейдинг с использованием инсайдерской информации, или просто заурядное уклонение от налогов. Это были просто технические нарушения правил, не более того, а вовсе не наглое воровство.
Или все-таки воровство? Ну, возможно… может быть. Может быть, я действительно перешел на другой уровень. Или по крайней мере так считали газетчики.
Теперь мой лимузин проехал по длиннющей дуге моста Трайборо, и слева от меня уже показались сияющие очертания Манхэттена. В такие ясные дни, как сегодня, казалось, что здания вздымаются к небесам. Можно было почувствовать их вес. Можно было не сомневаться в том, что Манхэттен – это центр финансовой вселенной, место, где действуют те, кто приводит мир в движение, где Хозяева Вселенной могли собираться на своем Олимпе, что твои греческие боги. И даже самый последний из них был таким же жуликом, как я!
«Да, – думал я, – я не отличаюсь от всех остальных владельцев брокерских фирм – ни от того ублюдка-васпа с голубой кровью, который руководит „Джей-Пи-Морган“, ни от какого-нибудь жалкого женоподобного тупицы, президента „Лузер-секьюритис“ из Лузер-сити, Миннесота. Мы все слегка ловчим. Нам приходится, в конце концов, учитывать конкуренцию. Такова природа современного успеха на Уолл-стрит, и вам надо с этим считаться, если вы хотите быть настоящим крупным брокером».
Так что на самом деле я ни в чем не виноват. Во всем виноват Джо Кеннеди! Да, это он начал весь этот жуткий вал манипуляций с ценными бумагами и корпоративного жульничества. Тогда, в тридцатые годы, старик Джо был настоящим Волком с Уолл-стрит, и он рубил и жег каждого, кто вставал у него на пути. Ведь по сути дела он был одним из главных создателей Великого кризиса 1929 года, погрузившего Соединенные Штаты в Великую депрессию. Он и еще кучка сказочно богатых Волков обвели вокруг пальца ни о чем не подозревавшую публику, продавая ценные бумаги без покрытия на десятки миллионов долларов и зная, что они вот-вот обвалятся и все рухнет.
И как же его за это наказали? Ну, если я не путаю, он стал первым председателем Комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку. Вот это наглость! Да, главный жулик фондового рынка стал его главным сторожем. И все время, даже возглавляя комиссию, он продолжал за кулисами рубить и жечь и зарабатывать еще миллионы.
Я ничем не отличался от остальных – вообще ничем!
– Ты отличаешься от остальных, – сказал мне Грегори Джей О’Коннел, мой адвокат по уголовным делам, верзила почти семи футов ростом, – и в этом твоя проблема.
Он сидел за своим потрясающим письменным столом красного дерева, откинувшись на высокую спинку своего потрясающего обтянутого кожей стула и держа в руках копию не такого уж потрясающего обвинения. Это был интересный мужчина лет под сорок или слегка за сорок, с темно-каштановыми волосами и весьма квадратной челюстью. Он удивительно похож на актера Тома Селлека из сериала «Частный детектив Магнума», хотя, по-моему, значительно выше его ростом. Вообще, когда он вот так откидывался на спинку стула, его голова и туловище казались длиной с милю (вообще-то, по-честному его рост был шесть футов четыре дюйма, но мне каждый, кто был выше шести футов и трех дюймов, казался верзилой).
Магнум медленно продолжал:
– Или, по крайней мере, так считают правительство и твои друзья в прессе, которые никак не могут оставить тебя в покое.
У него был голос оперного тенора, и он изрекал свои советы так театрально, как это делал бы Энрике Карузо, если бы счел нужным.
– Мне очень неприятно это говорить, – продолжал возвышавшийся надо мной тенор, – но, Джордан, ты стал просто символом обмана маленьких фирм. Именно поэтому судья назначил тебе залог в десять миллионов, он хочет, чтобы ты послужил примером другим.
И тут я зашипел:
– Да неужели? Это же полная фигня, Грег! Все до последней буквы!
Я вскочил с черного кожаного кресла и возвысился уже до уровня его взгляда.
– Да на Уолл-стрит все жулики, уж ты-то это точно знаешь! – я наклонил голову набок и сощурился, всем своим видом выражая подозрение. – Что же ты тогда за адвокат, если этого не знаешь? Господи боже мой, да я же, блин, ни в чем не виноват! Совершенно ни в чем!
– Да, ты невиновен… – сказал мой друг и адвокат с четырехлетним стажем. – А я, блин, мать Тереза и отправляюсь в паломничество в Рим! А Ник, – тут он подбородком кивнул на третьего человека, бывшего в комнате, своего партнера Ника де Файса, занимавшего второе черное кожаное кресло рядом со мной, – Ник – это Махатма Ганди! Правда, Ник?
– Зовите меня Мохандас, – скромно ответил Ник. Партнер Грега закончил Йельский университет с лучшими результатами на курсе. Он был примерно одного возраста с Грегом, и IQ у него был около семи тысяч. У него были короткие темные волосы, напряженный взгляд, спокойные манеры и стройная фигура. Мы с ним были одного роста, и он еще больше меня любил ходить в синих костюмах в мелкую полоску, в рубашках с сильно накрахмаленными воротничками и носить броги – туфли с перфорацией, словно настоящий васп. Все вместе это придавало ему вид настоящего интеллектуала.
– Махатма – это вообще-то не имя, – продолжал выпускник Йеля, – это на санскрите значит «великая душа», если вам интересно. А вот Мохандас…
Я прервал его:
– К дьяволу все это, Ник. Господи боже мой! Мне угрожает пожизненное заключение, а тут два ублюдка болтают на санскрите!
Я подошел к огромному зеркальному окну, откуда открывался замечательный вид на бетонные джунгли манхэттенского Даунтауна. Я тупо уставился в окно, удивляясь тому, как, черт возьми, я здесь очутился, хотя ответ на этот вопрос был мне известен.
Мы находились на двадцать шестом этаже офисного здания в стиле ар-деко, все шестьдесят этажей которого возвышались над перекрестком Пятой авеню и 42-й улицы. На этом углу находится Брайант-парк, он же Шприц-парк – такое имя он получил в семидесятые, когда пара сотен подсевших на героин шлюх с гордостью называли его своим домом. За прошедшие годы шлюх из парка выгнали, и теперь он считался приличным местом, где представители манхэттенского рабочего класса могли спокойно пообедать, где можно было посидеть на дощатой зеленой скамейке, вдыхая мерзкие испарения сотен тысяч проезжающих мимо автомобилей, прислушиваясь к гудению двадцати тысяч такси, за рулем которых сидели иммигранты. Я посмотрел вниз на парк, но разглядел только полоску зеленой травы и каких-то крошечных людишек, сверху похожих на муравьев. Готов поклясться, ни у кого из них на лодыжке не было электронного браслета. Меня это очень угнетало.
Но как бы то ни было, это здание – Пятая авеню, 5 – исключительно подходило для офиса юридической фирмы. Когда я четыре года назад познакомился с Ником и Грегом, именно это здание внушило мне чувство доверия и укрепило интуитивное ощущение, что эти два молодых юриста далеко пойдут.
Видите ли, в то время юридическую фирму «Де Файс, О’Коннел и Роуз» никак нельзя было назвать гордостью Нью-Йорка. Первые двое были двумя многообещающими и шустрыми молодыми юристами, которые составили себе имя в прокуратуре (занимаясь преследованием таких жуликов, как я) и только недавно занялись частной практикой, где можно было заработать реальные баксы (защищая таких жуликов, как я).
Третий партнер фирмы, Чарли Роуз, трагически скончался от злокачественной опухоли мозга. Но на золотой табличке, висевшей на входной двери из орехового дерева, по-прежнему значилось его имя, а на стенах в приемной, в конференц-зале и в кабинетах Ника и Грега висели его многочисленные фотографии. Я обратил внимание на эту сентиментальную деталь. Для меня это было ясным знаком, что Ник и Грег – очень преданные люди; это были как раз такие парни, которым я готов был доверить свою свободу.
– Почему бы тебе не сесть? – успокаивающе сказал Магнум, указывая своей бесконечно длинной рукой на мое кресло. – Тебе, чувак, необходимо успокоиться.
– Я спокоен, – пробормотал я, – я, блин, спокоен. Какого черта мне нервничать? Подумаешь, большое дело – сесть в тюрьму лет на триста!
Я пожал плечами и сел.
– Ты не сядешь на триста лет, – ответил Магнум таким тоном, каким обычно полицейский психиатр разговаривает с человеком, который собирается броситься с моста. – В худшем случае – на тридцать… ну, может, максимум на тридцать пять.
Потом он замолчал и поджал губы, что твой гробовщик.
– Хотя, конечно, есть большая вероятность того, что правительство захочет к этому что-то и добавить…
