Волк был омерзительным типом: он изменял жене, спал со шлюхами, пускал на ветер неприличные суммы денег и считал законодательство о ценных бумагах всего лишь мелким препятствием, которое можно преодолеть одним прыжком. Он оправдывал свои действия абсурдными рассуждениями и топил чувство вины и угрызения совести Джордана Белфорта в невероятном количестве опасных рекреационных наркотиков.
И все это время власти следили за мной. Сначала NASDAQ, который отказывался регистрировать любую компанию, если Волк был в ней самым крупным акционером. Волк принял решение – теперь это кажется безумием – тайно вывезти миллионы долларов в Швейцарию и использовать легендарные швейцарские законы о банковской тайне, чтобы стать невидимым. Благодаря использованию компаний-однодневок, номерных счетов и умело подделанных документов этот план выглядел идеальным.
Но, казалось, с самого начала над ним тяготел злой рок. Проблемы начались, когда моего главного перевозчика денег арестовали в США и нашли у него полмиллиона наличными, а закончились они (катастрофически), когда через несколько лет, тоже в Штатах, был арестован мой швейцарский банкир, который тут же начал давать показания против моего перевозчика денег.
В это же время молодой агент ФБР по имени Грегори Коулмэн зациклился на Волке и поклялся победить его. Коулмэн начал игру в кошки-мышки, которая станет в ФБР легендарной: он готов был идти по следу моих бумаг на край света и обратно. И в конце концов, через пять лет неотступной слежки, он собрал достаточно сведений, чтобы предъявить мне обвинение.
И вот, через шесть дней после предъявления этого самого обвинения, я понял, что стал жертвой не только настойчивости Коулмэна, но и собственного легкомыслия. А Магнум тем временем перешел ко второму варианту, а именно к сделке с правосудием.
– Я не могу назвать тебе точный срок, но не думаю, что он будет больше, чем семь лет, в худшем случае восемь, – он пожал плечами. – Давай на всякий случай будем считать, что восемь.
– Черта с два! – отрезал я. – Давай скажем семь и будем оптимистами, ради Христа. Это мои годы, а не, блин, твои – так что если я хочу говорить про семь лет, то я, блин, имею на это право!
Выпускник Йеля примирительно сказал:
– Ну хорошо, семь – это хорошее число, с ним можно работать. Это восемьдесят четыре месяца, даже если ничего не скостят…
Я перебил:
– Нет уж, давай посмотрим, сколько могут скостить. Можешь преувеличивать, сколько хочешь, в суд за халатность я на тебя не подам.
Они оба с готовностью улыбнулись, и выпускник Йеля продолжал:
– Во-превых, могут скостить за примерное поведение. За это снижают срок на пятнадцать процентов от каждого отсиженного года. Так, пятнадцать процентов от восьмидесяти четырех месяцев, – он взглянул на Магнума, – у тебя есть калькулятор?
– К черту калькулятор, – прошипел Волк с Уолл-стрит, математический вундеркинд, – семьдесят один с половиной месяц. Округлим до семидесяти одного для порядка. Что дальше?
Выпускник Йеля продолжал:
– Шесть месяцев ты проведешь в реабилитационном центре, это почти как дома. Остается шестьдесят пять месяцев.
Тут вступил Магнум:
– А есть еще программа лечения от наркозависимости, на которую, – он усмехнулся, – с учетом твоего прошлого ты можешь рассчитывать.
Он повернулся к Нику:
– Думаю, он мог бы даже руководить этой программой, правда, Ник?
– Еще бы, – ответил выпускник Йеля, слегка пожав плечами, – ты был бы прекрасным преподавателем, Джордан. Я уверен, что у тебя были бы очень увлекательные занятия. Ну в любом случае можно вычесть двенадцать месяцев наркотической программы, остается пятьдесят три месяца.
Магнум сказал:
– Понимаешь, что я хочу сказать, Джордан? Все не так уж плохо, как тебе казалось, правда?
– Ну да, – буркнул я и принялся обдумывать свою судьбу.
Четыре с половиной года – ну, конечно, это намного лучше, чем судиться, рискуя превратиться в мистера Гоуэра. Я буду сидеть в «Федеральном клубе», играть в теннис и гольф, и меня выпустят примерно к моему сорокалетию. Конечно, мне придется заплатить здоровенный штраф, но у меня все-таки было припрятано достаточно денег для того, чтобы все равно выйти из тюрьмы богатым человеком.
И тут меня осенило: может, и Герцогиня этому поверит? Может быть, она останется, если узнает, что мне сидеть только четыре с половиной года… к тому же можно немножко приуменьшить, сказать – «каких-то четыре года». Как она узнает, что я лгу? Может быть, стоит сказать «сорок восемь месяцев»? Что звучит короче? Наверное, сорок восемь месяцев, или, может быть, стоит даже сказать «сорок семь месяцев», а потом прибавить: «Это же меньше чем четыре жалких годика, детка!»
Ух ты, как приятно это звучало: меньше чем четыре жалких годика, детка! Да за это время икнуть не успеешь, такие мелкие неприятности часто случаются с влиятельными людьми. Да, я объясню все это Герцогине, и она поймет. В конце концов, я классно ее обеспечивал все эти годы. Так зачем ей тратить свое время и искать новую золотую жилу, когда та золотая жила, которая уже у нее есть, снова начнет действовать, меньше чем через четыре жалких годика, детка!
– …Ты всегда можешь сотрудничать со следствием, – говорил тем временем Магнум, то и дело многозначительно поднимая брови, – и если ты пойдешь по этому пути, то ты, может быть, вообще ни дня не пробудешь в тюрьме, может быть, тебе вообще дадут условный срок. Ну или, может быть, отсидишь год или что-нибудь в этом роде.
Я слишком увлекся своими фантазиями о вероломной Герцогине и пропустил первую половину фразы Магнума. Похоже, что он перешел к варианту номер три: сотрудничество, которое также известно под названием «стукачества». Называйте это как хотите, но я решил проигнорировать последнюю часть фразы Магнума и сказал с надеждой в голосе:
– Что же, мне не придется ни дня сидеть в тюрьме?
Магнум пожал плечами:
– Я сказал, что это возможно. Гарантии нет. Как только ты станешь свидетелем, который сотрудничает со следствием, то все правила, по которым обычно выносят приговоры, полетят в корзину. Судья может сделать все что угодно. Он может дать тебе условный срок, может дать год или, теоретически, может швырнуть в тебя свод законов. В твоем случае мы имеем дело с судьей Глисоном, и он прекрасно подходит для нашей ситуации. Он понимает важность сотрудничества и хорошо с тобой обойдется.
Я медленно кивнул, увидев свет в конце туннеля:
– Так значит, он на стороне защиты?
– Нет, – ответил Магнум, и мыльный пузырь моей надежды лопнул, – он не на стороне защиты и не на стороне властей. Он ровно в середине. Он просто танцует под собственную дудку. Это один из самых умных судей в Восточном округе, так что никому на него не повлиять – ни тебе, ни прокурору. Но это хорошо, потому что, если ты поступишь правильно, Джон поступит с тобой хорошо. Вот это я могу тебе обещать.
– Кстати, не называй его Джоном в суде, если не хочешь, чтобы тебя арестовали за неуважение, – он улыбнулся и подмигнул, – обращайся к нему «ваша честь», и все будет в порядке.
Теперь включился выпускник Йеля:
– Грег прекрасно знает Джона. Они вместе работали в прокуратуре. Они друзья.
Секундочку. Он сказал «друзья»? Мой адвокат дружит с судьей? Это звучало как музыка.
Теперь все стало на свои места. Я всегда знал, что Магнум – самый подходящий для меня адвокат. Я даже готов был забыть о том, что, когда я стою рядом с этим верзилой, то становлюсь похож на крошечную креветку. Но как же хорошо в конце концов все устроилось! По чистому совпадению мой адвокат дружит с судьей, а это значит, что он тихонько подмигнет судье, когда тот соберется произнести мой приговор, а судья тихонько кивнет Магнуму и скажет: «Джордан Белфорт, хоть ты и украл сто миллионов баксов и развратил целое поколение молодых американцев, я приговариваю тебя к двенадцати месяцам условно и к штрафу в сто долларов».
А разодетая Герцогиня будет сидеть в зале суда и благословлять судьбу за то, что решила повременить с поиском новой золотой жилы. Ведь золотая жила Волка вот-вот снова будет приносить золото, просто потому, что его адвокат дружит с судьей!
Я тепло улыбнулся Магнуму и сказал:
– Ну что же, это прекрасная новость, Грег! Почему ты сразу не сказал, что дружишь с судьей? Это же замечательно, просто замечательно, правда же?
Я заговорщицки подмигнул Магнуму и потер подушечкой большого пальца о подушечки указательного и среднего, словно говоря: «Просто скажи мне, сколько надо заплатить судье?» И снова подмигнул.
– Ой-ой-ой! – возопил Магнум таким голосом, от которого и мертвые бы проснулись. – Джон не такой! Он всегда следует закону. Когда-нибудь он может оказаться в Верховном суде. Или по крайней мере в Апелляционном суде. В любом случае, он не будет делать ничего дурного.
