из лука – отказ от выстрела.
Сообразительные столичные жители были сражены его словами и преисполнились гордости за то, что в их городе обитает мастер, так близко подошедший к совершенству. Чем дольше Цзи Чан не касался лука, тем больше его славили как непревзойденного стрелка.
Люди рассказывали о нем истории, одна невероятнее другой: например, будто каждую ночь, когда пробьет третью стражу, с его крыши доносится звон тетивы, но никого не видно, – якобы в это время бог лучников, вселившийся в Цзи Чана, покидает его тело, чтобы защитить дом от бродящих во тьме злых духов. Один торговец, живший неподалеку, уверял, будто собственными глазами видел Цзи Чана на облаке в небесах, где тот – в кои-то веки взяв в руки лук – состязался в искусстве стрельбы с прославленными мастерами древности – Ян Юцзи[9] и Хоу И[10]. Стрелы, выпущенные всеми троими, исчезали где-то между Сириусом и Орионом, оставляя в ночном небе голубоватые следы. А однажды к Цзи Чану попытался проникнуть вор. Стоило ему закинуть на забор ногу, как из погруженного в сон дома бесшумно вырвалось некое дуновение воздуха и ударило его прямо в лоб, сбив наземь. Услышав о таком, все злоумышленники стали держаться от лучника подальше, да и перелетные птицы, усвоив урок, облетали его дом стороной.
Слава великого мастера росла, а сам Цзи Чан постепенно старился. Он давно утратил интерес к стрельбе, и разум его, постепенно отрешаясь от земных забот, обретал все большее спокойствие и безмятежность. Лицо его, и прежде бесстрастное, словно у деревянной куклы, стало совсем неподвижным – так что трудно было даже понять, дышит ли он.
– Я больше не вижу разницы между собой и другим человеком, между хорошим и дурным… порой не могу различить, где глаз, а где ухо, где нос, а где рот, – так говорил мастер на закате своих дней.
Через сорок лет после того, как закончилось его обучение у мастера Гань Ина, Цзи Чан скончался – мирно, тихо, словно истаявший в воздухе дым. За все сорок лет он ни словом не обмолвился про искусство стрельбы – и уж тем более не прикасался к луку и стрелам. Мне хотелось бы написать, что в конце жизни старик совершил что-то удивительное – и пусть бы всем стало ясно его величие, но негоже идти против фактов, описанных в старинных хрониках. Последние десять лет своей жизни Цзи Чан практиковал недеяние; есть только одна любопытная история, которую я вам поведаю.
Произошла она, похоже, за год-два до смерти Цзи Чана. Однажды его пригласил в гости приятель. Там Цзи Чан увидел некий предмет, вроде бы знакомый, – но никак не мог припомнить ни его названия, ни назначения. Помучившись некоторое время, он спросил у хозяина дома. Тот сперва решил, что старик шутит, и весело рассмеялся. Однако гость повторил вопрос – все так же серьезно. Собеседник слушал с улыбкой, пытаясь понять, что у него на уме. Наконец Цзи Чан с искренним недоумением спросил в третий раз – и на лице хозяина проступило изумление. Он еще раз вгляделся в глаза гостя и, убедившись, что тот не шутит, во взгляде нет признаков безумия, а сам он не ослышался, ошеломленно и даже как будто со страхом воскликнул:
– О, искусный лучник, величайший стрелок всех времен! Ведь это лук! Неужели ты и вправду не помнишь, для чего он нужен?
Рассказывают, что какое-то время после этого художники в городе Ханьдань прятали кисти, музыканты носили цитры без струн, а плотники стыдились показываться на людях со своими инструментами.
Отрок по прозвищу Бык
Когда в княжестве Лу началась смута, одному из тамошних вельмож, молодому Шусунь Бао[11], пришлось покинуть родной край и бежать в княжество Ци. По дороге, в местности Гэнцзун, что у северной границы Лу, он повстречал красавицу и провел с ней ночь, а на следующее утро продолжил путь. В княжестве Ци он осел, женился на дочке местного сановника, и та родила ему двоих детей. О красавице из Лу он к тому времени и думать забыл.
Как-то ночью Шусунь Бао приснился сон: вокруг было темно и тихо, в плотном воздухе, казалось, повисло предчувствие чего-то недоброго. Внезапно, без единого звука, потолок пополз вниз – медленно, но неотвратимо. С каждым мгновением воздух словно бы сгущался, дышать становилось все труднее. Шусунь Бао пытался вскочить, спастись бегством, но не мог пошевелиться и, распростертый на постели, продолжал глядеть вверх. Ему чудилось, что снаружи на крышу гранитной плитой легло тяжелое черное небо. Когда потолок был уже совсем близко, а грудь сдавили невидимые тиски, Шусунь Бао, посмотрев вбок, увидел человека. Тот выглядел жутко: горбатый, темнокожий, с глубоко запавшими глазами и выступающими будто у животного челюстями – ни дать ни взять бык с черной, как ночь, шерстью.
– Бык, помоги мне! – отчаянно взмолился Шусунь Бао, и тот, протянув черную руку, уперся в нависающий потолок, а другой рукой принялся легонько гладить лежащего по груди – и под его касаниями ощущение тяжести растворилось.
– Спасибо тебе! – выпалил Шусунь Бао вслух – и проснулся.
Наутро он собрал слуг и осмотрел их – никто не походил на человека-быка. Какое-то время он внимательно следил за всеми, кто приезжал в столицу Ци, но так никого и не нашел.
Прошло несколько лет, и в его родном княжестве Лу снова сменилась власть. Шусунь Бао поспешил туда, оставив семью в Ци. Но позднее, когда он, получив должность при дворе, попытался призвать жену к себе, оказалось, что та уже завела любовника из числа цисских вельмож и возвращаться к прежнему мужу не хочет. В конце концов к отцу приехали только двое сыновей – Мэнбин и Чжунжэнь.
Однажды утром к Шусунь Бао, неся в подарок фазана, явилась какая-то женщина. Сперва он не мог понять, кто она, – но вскоре все прояснилось: это с ней он больше десяти лет назад провел ночь по дороге в Ци. Оказалось, она привела с собой и сына – зачатый в ту единственную ночь, он был ребенком Шусунь Бао. Когда мальчик предстал перед отцом, тот вскрикнул от изумления. Горб… дочерна темная кожа… глубоко посаженные глаза… Он как две капли воды походил на создание из сна.
– Бык! – невольно вырвалось у Шусунь Бао, и мальчик удивленно поднял на него глаза.
Шусунь Бао спросил его имя.
– Меня зовут Ню, – ответил тот. Что значило «бык».
Шусунь Бао сразу же взял и мать, и ребенка к себе в дом. Мальчика причислили к отрокам-прислужникам – «шу». С тех пор его так и прозвали «Отрок-Бык», то есть Шу Ню, – и это имя
