Читаем без скачивания Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

Утицын вполне оправдывал свою фамилию, ибо нос имел уточкой и во всем облике его, несмотря на сравнительную молодость, обнаруживалось что-то утиное. Небольшой животик, жидкий рыжеватый кок на голове, круглые, чуть выпученные глаза, походка вразвалочку – все это наводило на мысли об утке, которая, как знают все петербургские, а паче того московские помещики, особенно хороша с черносливом.

Если бы рядом оказался французский естествоиспытатель Жан Батист Ламарк, ему пришлось бы пересмотреть свою теорию о происхождении человека от обезьяны. Некоторые подданные русского царя, особенно мещанского и крестьянского сословий, возможно, и происходили от разных сортов обезьян, но Аркадий Филимонович очевидным предком своим имел утку, в крайнем случае – гусака.

Сходство это за собой он знал, поскольку уткой его дразнили сызмальства, но не обижался слишком уж сильно, полагая, что, во-первых, утка – зверь полезный и даже летающий, во-вторых, внешнее родство с уткой на деловых качествах человека никак не сказывается. И действительно, кто бы и когда доверил простой утке дело, вызвавшее массу слухов и кривотолков среди аристократической публики?

Так или иначе, убийство следовало раскрыть не только по служебной необходимости, но и по личной. Утицын, на его взгляд, задержался в титулярных советниках и всем сердцем желал повышения. А для повышения, как известно, надобно отличиться в глазах начальства, притом особенным образом. Не то чтобы нашего пристава обходили чинами и наградами, но в последнее время обстоятельства его изрядно переменились. Раньше ему вполне хватало жалованья, однако недавно у сестры Аркадия Филимоновича выяснилась болезнь легких.

– Что же это такое, доктор? – спросил он у старого врача, пришедшего осматривать сестру пристава – некрасивую стареющую барышню с бледным лицом, которая, отвернувшись к стене, тихо кашляла на своей постели, стараясь не обеспокоить как-нибудь беседующих.

– Дела неважные, очевидно чахотка, – отвечал доктор, укладывая в свой саквояж стетоскоп, которым только что исследовал чахлую грудь мадемуазель Утицыной. – Болезнь, как вы, наверное, знаете, плохая и крайне опасная.

– Но, верно, есть же какие-то капли? – спросил Аркадий Филимонович, с надеждой глядя на врача.

Тот поморщился, но все-таки кивнул. Капли, разумеется, есть, он их выпишет барышне, но уповать на них особенно не стоит.

– Не стоит? – Голос Утицына дрогнул. – Но как же тогда быть?

Доктор хмуро постучал пальцами по саквояжу.

– Как быть, говорите? Ну, для начала переехать на природу. Каменные дома и гнилой болотный воздух Петербурга – погибель для больных легких. Есть у вас какое-нибудь поместье?

– Помилуйте, доктор, какое поместье? – растерялся пристав. – Семейство у нас мещанское, средства ограничены…

– Да, я понимаю, – доктор снова поморщился, – ну, так надо, значит, снять дом в деревне, лучше поближе к сосновому лесу. А еще лучше – на теплое море летом хотя бы месяца на три.

Лицо у Аркадия Филимоновича вытянулось. На три месяца на море – сколько же это выйдет? Если брать, скажем, нумер самый скромный, по пятьдесят копеек в сутки, да еще на питание положим, да все это умножить на девяносто…

– Да, питание, – перебил его доктор. – Очень важно, чтобы питание было обильным и хорошим. Мясо, рыба, фрукты, свежая молочная пища – всего должно быть в достатке. Фрутти ди марэ[1] тоже годятся, в них много полезного.

Утицын иностранных языков не знал и что такое фрутти ди марэ, не понял, а спрашивать не осмелился, с тоскою глядел на доктора. Тот тем временем увлекся и говорил не останавливаясь.

– Важно не забывать про моцион[2], – тугой ревматический палец доктора отстукивал рекомендации прямо по крышке стола, – свежий воздух, и ни в коем случае не утруждаться сверх меры, напротив того – больше отдыхать.

Он бросил недовольный взгляд на сестру пристава, которая смутилась от этого и, лежа в кровати, робко потянула одеяло вверх, до самого подбородка.

– Четвертое, – продолжил эскулап, – никаких корсетов, чтобы грудь дышала свободно.

– Как же, господин доктор, – робко пытался возразить Утицын, – она ведь барышня, ей хочется быть красивой. Да и жениха надо искать.

– Если так пойдет дальше, вы жениха себе на том свете сыщете, – отрезал доктор. Он снова ожег барышню взглядом и спросил строго: – Романы сентиментальные, стишки чувствительные почитываем?

– Да-с, – чуть слышно прошептала сестра и совсем законфузилась.

– Выбросить к чертовой бабушке, – грозно велел старый гиппократ. – Чтение сентиментальной чепухи производит ипохондрию, а ипохондрия – отец и мать всех болезней, в особенности же – чахотки.

Взяв гонорарий, он откланялся и пошел вон, сопровождаемый огорченным Утицыным. Выйдя из комнаты, доктор остановился, снял с носа и протер пенсне. Стало видно, какой это уже немолодой и усталый человек, которому, пожалуй, самому бы не мешало поехать куда-нибудь на море полечиться.

– И вот еще что, – сказал доктор, вздымая на нос пенсне, – наукой, разумеется, не доказано, но мой собственный опыт говорит, что болезнь эта может быть заразной. Потому остерегайтесь подходить к барышне слишком близко и чаще проветривайте помещение.

С этими словами он покинул дом Утицыных. Пристав вернулся в комнату сестры. Та сидела на постели и утирала глаза платочком, видно плакала – и когда только успела! Утицыну сделалось необыкновенно горько: сестра была единственным близким ему человеком и вот теперь, кажется, судьбы-мойры готовы были произнести над ней свой приговор. Однако нельзя было падать духом, надо было сражаться изо всех сил. И, главное, вести себя так, чтобы сестра ни о чем не догадалась.

– Ну, ничего, ничего, сейчас купим капельки – и все будет в порядке, – нарочито небрежно проговорил Аркадий Филимонович.

Сестра подняла глаза, поглядела на него виновато, прошептала:

– Простите, братец, одни вам от меня беспокойства…

На щеках у нее выступил болезненный румянец, и сердце Утицына сжалось. Он любил сестру, жалел ее, и от слов доктора ему на сердце лег тяжелый камень. Но сетовать на судьбу – дело бессмысленное, судьба любит энергичных и предприимчивых. Следовательно, пора ему, Утицыну, становиться коллежским асессором, тогда уж денег им с сестрой хватит и на море, и на домик в деревне… Значит, главное теперь – побыстрее раскрыть нынешнее убийство.

Так он думал, сидя за столом в своем кабинете и поглядывая на надворного советника Аминина, который с удобством расположился в потертом коричневом кресле, отставленном в дальний угол.

Феликс Васильевич Аминин не был начальником Утицына, как мог подумать случайный посетитель. Это был тот самый высокий господин в бакенбардах и с ямочкой на подбородке, который на маскараде проявил похвальную распорядительность и первым велел ничего не трогать на месте преступления, дабы не лишиться случайным образом улик.

Надворный советник, приехавший из Москвы