его затравили собаками…
Но Слободской орден после недолгого существования исчез, а царь сошел в могилу православным человеком. И если Бомелий (или же через него кто-то повыше) пытался укоренить в России саженец сатанинского дерева, то попытка не удалась.
Вся эта темень по-настоящему и всерьез дотянется из Европы до России лишь в XVIII веке.
Европеец назвал бы еще одно отличие, заговорив о «тирании» и «деспотизме» государственного строя России, о социуме, где все, снизу доверху, – царские холопы. Согласиться здесь можно с тем, что русские государи от Ивана III до Петра I, то есть на протяжении всей старомосковской эпохи, располагали в среднем большей властью над жизнью и собственностью подданных, нежели их европейские коллеги. Это так.
Но, наверное, иного и не могло быть в эпоху, когда страна на десятилетия погружалась в состояние военного лагеря. Россия, помимо полярных морей на севере, не имела в тот период естественных географических границ. Территорию ее не загораживали от неприятельских нашествий горные хребты, моря, пустыни. Приходилось полагаться на крепости и военную силу, находящуюся в постоянной боевой готовности. На востоке (до покорения Казани), на юге (до ликвидации Крымского ханства), на западе (всегда) находились сильные воинственные соседи.
В такой ситуации милитаризованное самодержавие – самый эффективный государственный строй. Разумеется, если у народа нет желания почувствовать на своей спине чужой сапог и увидеть, как собственный дом превращается в проходной двор.
Константинопольская империя на протяжении всего ее почти двенадцативекового существования вынуждена была решать ту же проблему «проходного двора». Вплоть до XII века императоры, их «стратилаты» и дипломаты с проблемой справлялись. Ласкари и ранние Палеологи, примерно до Андроника III включительно, также более или менее «держали удар». Но не будь их правление самодержавным, удавалось бы им столетиями накапливать и «ставить в строй» колоссальные ресурсы, необходимые для выживания? Сомнительно.
Итак, Россия до Петра I являла в сравнении с Европой столь кардинальные отличия, что должна считаться совершенно иным миром.
Разумеется, европеец мог научить русского полезным техническим навыкам и приемам, передать ему полезное знание по части военного дела и коммерции. Итальянец был в Москве желанным гостем при Иване Великом, Василии III, Иване Грозном. Он учил русских мастеров возведению столь масштабных и величественных храмов, как Успенский собор, премудростям современной фортификации, литейному мастерству, книгопечатанию, чеканке монеты. Немец и шотландец в XVII веке помогали создать армию, состоящую из «полков нового строя». Голландец оказывался незаменим при создании металлургических и стекольных заводов.
Россия в XVI—XVII столетиях многому научилась у Европы, не становясь Европой. Государи нанимали мастеров, заключали соглашения с торговцами и предпринимателями, платили военным специалистам. При этом общественный строй, кадровая база правящей элиты, основы культуры и здание веры претерпевали крайне незначительные изменения. Русская цивилизация оставалась русской цивилизацией.
Видя в России «евразийскую державу», иной публицист и даже серьезный академический историк начинает подсчет «азиатских элементов» в ее политическом строе, культуре, экономике, массовой психологии населения. Трудная это работа: легче подсчитать, как далеко простирается собственно российское влияние в Азии, поскольку множество азиатских народов оказалось включено в орбиту российской государственности и провело там века. Но «текущий момент» идеологии порой требует «натягивать сову на глобус», высчитывая процент «азиатскости» или, если угодно, ориентальности России. В СССР этот процент, разумеется, оказался ощутим – благодаря безоглядному интернационализму коммунистического руководства. Российская империя чувствовала кое-что, вместив в себя народы Поволжья, Кавказа и Средней Азии. Но тут влияние мизерное. А вот до какой степени Азией являлось Московское царство?
Разумеется, средневековая Русь постоянно контактировала со странами Востока: торговала, воевала, вела дипломатические игры. Использовала арабский дирхем как принимаемую повсюду валюту. Строила брачные комбинации со знатными родами половцев. И все же осознавала себя общностью совершенно неазиатской.
Да и где, когда Русь могла набраться восточного опыта в политике, экономике, культуре? Не от Хазарского каганата, разрушенного Русью и исчезнувшего достаточно рано, чтобы хоть какие-то элементы его влияния могли сохраняться на русской почве. Подавно не от безгосударственных кочевых народов, которых Русь либо отражала от своих границ, либо нанимала на службу.
Остается Орда. Значительная часть Руси на протяжении двух с половиной веков находилась в зависимости от Орды – зависимости разной степени тяжести. Вынужденное соседство сделало обязательными постоянные плотные контакты. И вопрос о влиянии Орды на Русь вызывал и по сию пору вызывает споры.
Попробуем разобраться.
Что, собственно, Россия взяла у Орды? Именно взяла, адаптировала к своим условиям, использовала достаточно долго, чтобы всякому непредвзятому наблюдателю стало ясно: вот этот институт государственности и вот эта форма жизни общества – плод осознанного заимствования.
Во-первых, почта. Ямская гоньба, весьма быстрая и эффективная, несомненно, взята у ордынцев, которые сами заимствовали ее в китайской государственной культуре.
Во-вторых, деньги. Со второй половины XIV столетия Северо-Восточная Русь (прежде всего Нижний Новгород и Москва) начинает выпускать серебряный данг (деньгу) или, если угодно, измельчавший вариант дирхема, ходивший на колоссальных просторах Орды как основное платежное средство. В общении с Крымским ханством Московская Русь усвоила иное название все той же монеты: акче. Московская монета со времен Дмитрия Донского до времен Ивана III несла надписи на арабском языке или хотя бы подражания арабским надписям; технологически она изготавливалась точно так же, как ордынские данги и аспры генуэзской Каффы. И как бы не каффинские монетарии обслуживали долгое время и крымских Гиреев, и московских Рюриковичей… Деньга (данг) составляла две полушки, одну вторую копейки и одну шестую алтына. Впрочем, до Петра I Московское царство не чеканило ничего крупнее копейки по номиналу, а на алтыны только считало (за исключением неудавшейся и быстро свернутой реформы Алексея Михайловича). Зато алтын, явно взятый как счетная единица из той же Орды, звучит во всяком счетном документе XV—XVI веков с изрядным заходом в век XVIII. До разрушения Большой Орды московская деньга-данг близко соответствовала по весу ордынской монете, затем какое-то время не то чтобы соответствовала, скорее недалеко расходилась с крымскими акче. Впоследствии две экономики – крымская и российская – пошли разными путями: монеты русской чеканки очень долго и с хорошей стабильностью выдерживали вес и пробу, крымские же – «худели». Монеты Ивана Грозного, Бориса Годунова и первых Романовых по внешнему виду – восточные, татарские, но со времен Елены Глинской монетная система России развивается самостоятельно, безо всякой оглядки на юг или восток.
В-третьих, Россия переняла довольно много из военного дела Орды. Рыцарско-варяжская организация военных сил Руси приказала долго жить в огне столкновений с ордынцами. В Новгороде она несколько подзадержалась, и ее окончательно похоронила Шелонь. На ее место пришли тактика и вооружение, взятые у наиболее могущественного и опасного противника – ордынцев. Ратники Ивана III снаряжены легче своих предков из конца XIV и
