На громком каульском испанском Абуэлита расспрашивала сидящего рядом с сестрой десятилетнего брата Джой, Скотта, о его школьных делах. Скотт ерзал на стуле, гонял по тарелке куски и все поглядывал на отца. Мистер Ривера отвечал за него по-английски.
— У него очень хорошие отметки, мама. Учится в классе для особо одаренных да еще и в футбол играет. Команда может в этом году выйти в финал штата.
— А по-испански не говорит, — сказала Абуэлита. — Мой внук не умеет говорить со мной на нашем языке.
В голосе ее не было ни обиды, ни осуждения, ни даже сожаления, — лишь не свойственное ей отсутствие юмора, — но лицо мистера Ривера все равно покраснело.
Вмешалась мать Джой.
— Мама, у него времени не хватает, он так занят в школе, в команде, с друзьями, ну, и так далее. И потом, ты же знаешь, он просто не часто слышит испанскую речь.
— Да уж не в этих же местах, — не без любезности согласилась Абуэлита. — Хотя Фина говорит не хуже меня.
Никто, кроме Абуэлиты, не называл больше Джой ее детским именем.
— Да, но в ее время ты жила с нами, — сказала миссис Ривера. — Пока мы не переехали. Обстоятельства были другие.
Абуэлита кивнула.
— Muy differente, las circunstansias.
Повернувшись к Скотту, она похлопала его по руке и заговорила по-английски с такой тщательностью, словно он был иностранцем.
— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что нам с тобой следует съездить этим летом в Лас-Перлас. Когда уроки закончатся — вдвоем, только ты и я. Пара месяцев в Лас-Перлас и ты будешь говорить как настоящий coahuileño. Может даже вкус к menudo приобретешь, как знать? — она подмигнула Джой.
Скотт, как и всегда, заглотнул приманку.
— Menudo это такая гадость! Коровий сычуг — бррр, уврлвх!
Скотта согнуло над тарелкой и на миг Джой показалось, что его сейчас действительно вырвет — он умел делать это по команде, или вернее, на манер более практичный, на пари. Абуэлита косо глянула на него, и он немедля выпрямился.
— Джильберто? — спросила она у мистера Ривера. — А как ты думаешь? Может быть, нам съездить всем в Лас-Перлас? Дети увидели бы откуда они родом, где мы все начались. Я бы хотела, чтобы мы туда съездили.
Быстрый взгляд, «я с этим управлюсь», брошенный отцом на жену, был так же знаком Джой как перемена в его голосе, когда ему кто-то звонил с работы.
— Знаешь, мама, — сказал он, — я даже не уверен, что Лас-Перлас все еще существует. По-моему, там все заасфальтировали. Уже много лет назад.
— Лас-Перлас стоит на месте, — негромко ответила Абуэлита. — Никуда он не денется.
— Да не хочу я туда ехать, — объявил Скотт. — Тренер, если мы выйдем в финал, повезет всю нашу команду в Диснейленд.
По дороге в «Серебристые сосны», Джой сидела с Абуэлитой на заднем сиденье. Они держались за руки. Джой сказала:
— Слушай, мне этим летом заняться особенно нечем. Хочешь, поедем вместе в Лас-Перлас?
Абуэлита покачала головой.
— Я в последнее время слишком часто вспоминаю Лас-Перлас, Фина. Для старухи это не хорошо. Давай забудем об этом.
Джой сжала ее ладонь.
— Ладно, тогда отправимся в Китай, как раньше, помнишь? В старом доме, когда я была маленькая. Усядемся на заднем дворе и будем копать землю. Это-то мы всегда сможем сделать.
Была у Абуэлиты одна улыбка, с которой она всегда казалась Джой маленькой, проказливой черноглазой девчонкой, какой когда-то, давным-давно, и была, босиком бегущей по грязной улице за козой.
— Да, волшебный задний двор. Мы с тобой побывали тогда в Оахаку. И в Индии. Я помню.
— Это не двор был волшебным, — сказала Джой, — а ты. Ты и сейчас такая.
На гравиевой подъездной дорожке «Серебристых сосен» Джой на прощание обняла Абуэлиту, сказав:
— Я приеду в воскресенье, в обычное время. Привезти тебе что-нибудь?
— Привези песню, — ответила Абуэлита. — Одну из тех, что ты сочиняешь, мне они нравятся. Споешь, когда мы пойдем прогуляться.
— Договорились, — сказала Джой. И быстро полезла в машину — ей всегда тяжело было смотреть, как Абуэлита с трудом пересекает двор, уменьшаясь и исчезая за слепящими струями подсвеченного фонтана. Отцу она сказала:
— Всякий раз как мы привозим ее сюда, я думаю: «А что если это в последний раз, а вдруг?». Ничего не могу с собой поделать.
Мистер Ривера ответил:
— Мама крепка как гвоздь. Она нас всех переживет, можешь мне поверить.
Во весь остальной путь домой он наговаривал на карманный диктофон заметки для памяти, так что Джой свернулась, привалившись к дверце, на сиденье и вспоминала, как они с Абуэлитой рыли ход в Китай и Индию.
В эту ночь ей никак не удавалось заснуть, — в конце концов, она впала в тревожную дрему, но через несколько часов проснулась в темном и тихом доме, только в посудомоечной машине все еще воркотала вода. Джой проскользнула на кухню, выпила стакан шоколадного молока и опять раскинулась на кровати с одним из женских романов матери, терпеливо ожидая, когда ее сморит сон.
Уже сильно за полночь, так и не заснув, — Джой как раз начала подумывать, нет ли у нее шанса посмотреть телевизор — если лечь перед ним на полу и включить его тихо-тихо, по-настоящему тихо, — она вдруг услышала музыку, так близко, что прежде чем признать ее, подумала: Скотт, похоже, опять заснул, не выключив свое дурацкое радио. Однако музыка доносилась снаружи, звучала прямо у дома, зовя ее на улицу, и Джой успела отпереть два замка, прежде чем поняла, что музыка прекратилась. Она услышала собственный горестный плач, хорошо хоть никто не проснулся.
Выйдя на крыльцо, она постояла, прислушиваясь. Ни звука, лишь икотное шипенье брызгалок на лужайке, и дальний ропот движения на автостраде. Потом Джой снова услышала ее — притихшую, не такую ясную, но определенно не далекую, нужно только точно определить место, откуда она исходит. За искусственным озером, за школой Скотта, за зданием добровольной пожарной команды, прямо за ним, вот оно где, это место. Джой вбежала в дом, сменила пижаму на джинсы и великоватую ей майку с надписью «Северная выставка», подхватила кроссовки — натянув их уже снаружи — и помчалась по улице, к музыке.
Музыка вела ее, дразня, как сама она дразнила кошку тети Изабелы комком бумаги на веревочке, не позволяя кошке сцапать его. Дрожащее скольжение рога Индиго — наверняка его, потому что — чьего же еще? — вело Джой в бездыханной калифорнийской ночи; порой ей казалось, что она слышит второй рог, буйно резвящийся, скачущий вокруг мелодии, как кошка тети Изабелы; время от времени она готова была поклясться, что их там дюжина, вступающих и умолкающих с гармониями и контрмелодиями, от которых у нее сжималось сердце и спирало дыхание. Музыка, которую я слышу в голове, всегда, всю мою жизнь, музыка, которой никак не могу дать имя…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
