— Это — Ларион Гужев, председатель нашего Союза Писателей. Личность планетарного масштаба, гений! «Тихий плёс» не читали? А «Зелёные травы»? Как же так? Впрочем, его трудно достать, давно уже нового не издавали.
Кобылкин вспомнил критика Бромберга и ляпнул:
— Тиражи вниз пошли?
Меркулов посмотрел на него так укоризненно, что Лев Петрович покраснел. Хотя, и не понял, что сказал не так. Гужев же вздрогнул, окинул Кобылкина презрительным взглядом и процедил под нос что-то вроде: «попсовый графоман». Знать бы ещё, что это значило.
Кроме всего прочего, оказалось, что Гужев будет ведущим церемонии. Вот почему он находился за кулисами.
Заиграла торжественная музыка, ярко вспыхнули софиты. Почти сразу же председатель Союза Писателей шагнул на сцену. Грянули овации. Меркулов извинился и исчез. Кобылкин остался один. Со своего места он видел только профиль Гужева, сухо каркающего в микрофон. Вступительная речь оказалось долгой. Изредка её прерывали аплодисменты. Лев Петрович почти не слушал. Потом на сцене появился другой человек (Гужев пригласил его из зала) с толстой папкой в руках. Сам — такой же, как папка: квадратный и красный. Лицо его обильно потело. Он тоже говорил долго. Что-то про русскую классику, муки творчества и муз, которые прямо сейчас кружатся под потолком.
Появлялись ещё какие-то люди, оккупировали микрофон и говорили, говорили. Очкастые юноши и пенсионеры в парадных кителях, расфуфыренные женщины «за сорок» и импозантные мужчины. Все они, после речи, выстраивались на сцене в ряд. На какой-то миг Льву Петровичу показалось, что это не закончится, пока на сцене не окажется весь зал, но тут слово вновь взял квадратный человек-папка:
— И наконец, ради чего мы все здесь собрались! Премия «Золотое перо» это не просто дружеский междусобойчик, это труд. Труд по выявлению лучшего. Не скрою, споры жюри были жаркими как никогда. Но всё-таки решение принято. Лауреатом этого года стал Платон Викторов!
Зрители вновь зааплодировали, но уже не так яростно как в начале. Наверное, болели ладони. Лев Петрович подорвался, засуетился. Он не знал, что делать: уже нужно выходить или как? И в тот момент, когда Кобылкин уже решил идти на сцену, за спиной раздался голос Меркулова:
— Платон Петрович, стойте! Вас пригласят.
И впрямь, квадратный человек не ждал появление Викторова, а просто выдерживал театральную паузу.
— Вы вяло хлопаете, господа! Потому что случилось невероятное, полюса поменялись местами, и реки потекли вспять! Он здесь, с нами! Встречайте. Платон Викторов, прошу Вас, дорогой друг!
Кобылкин обернулся к Меркулову, мол, теперь-то можно? Тот яростно замахал руками и вытолкал его на сцену. В глаза ударил свет софитов. Зал на какое-то мгновение утонул в тишине, по нему пронёсся лёгкий шёпот. Кобылкин приветственно поднял руку. И случился взрыв. Аплодисменты превратились в шторм, а сцена — в корабельную палубу. Со всех сторон шумело и громыхало, кажется, даже сверкнула молния, и повисла дымная завеса от стреляющих пушек. Лев Петрович закачался, он почувствовал себя в гуще сражения, с саблей и в треуголке. На деревянных ногах Кобылкин подошёл к микрофону, ухватился за стойку, как за штурвал.
И ветер стих. Видение спало. Море перед глазами Кобылкина успокоилось и превратилось в зал. Рядом возник квадратный человек. Он улыбался и протягивал заламинированный листок и позолоченную статуэтку в форме пера несуществующей птицы.
— От всей души поздравляю, Платон. Вы это давно заслужили.
Листок и перо перекочевали в руки Кобылкина. Тот отрешённо смотрел на собравшихся людей. Наверное, теперь от него ждут речи? В голове по-прежнему шумело. Слова метались, как стая мотыльков у фонаря.
— А-а… я… кхм. Раз-раз.
Пиратская удаль, которая ещё полчаса назад кипела в каждой клетке, испарилась. Лев Петрович сомкнул зубы, боясь, что они могут застучать. Пожалуй, впервые за все кошмарные сутки Кобылкин испугался.
— Г-господа, я признателен вам за… эээ… признание. Это всё у меня первый раз. Я вот даже робею.
Из зала раздались ободряющие выкрики.
Перед глазами вновь помутилось. Огни прожекторов превратились в маленькие солнца, теперь сцена стала террасой фермерского дома, с которой видно бескрайние луга и сытые стада. В голове рухнула плотина и шумный поток весело хлынул через преграду.
— Я сегодня многое понял. Такой день, наверное, никогда со мной не повторится. Но… и… как бы объяснить? У каждого бывает день, в который человек понимает, что всю жизнь жил не так. Я вот тоже… думал, что ни на кого не похож, а оказалось… я теперь совсем по-другому смотрю. И шляпы носить буду обязательно! Ведь какая разница, что не идут? Главное же, что нравятся, да? Вот.
Лев Петрович хотел ещё что-то сказать, но его шустро оттеснил от микрофона Гужев. Человек-папка отвёл Кобылкина в сторону, держа его под руку как больного. Лев Петрович не противился. Мысли его были далеко. Перед глазами мелькали сцены прошедшего дня. Застенки ФСК, щербатая лицо Выхи, фурия-администраторша и обшарпанное здание ДК. И только этот выход на сцену был единственно важным. Без него этот сумасшедший день прошёл бы даром, постепенно превратился в мутное пятно воспоминаний, ничего не изменив. Это и был главный подарок удачи, а не бесполезные четыреста нечестных тысяч.
Дорогу домой Лев Петрович помнил плохо. Вроде кто-то довёл его до метро (или поймал такси?) Потом ноги сами нашли нужный дом и дверь без участия головы, которая была занята куда как более важными вещами. Вспомнился сон с постоянно меняющимся двойником.
Утром его разбудил включающийся автоматически телевизор. Под бесконечный бубнёж Кобылкин смотрел в потолок.
— Вчера около гипермаркета на Ленинградском шоссе произошла перестрелка, в ходе которой были задержаны радикалы из так называемого «Спасения Отечества». Сами экстремисты утверждают, что спасали Сидора Апельсинова, который, как известно, был задержан накануне.
Лев Петрович заметил на потолке узор трещинок, который не видел раньше.
— Ежегодную литературную премию «Золотое перо» вчера получил Платон Викторов. Это было первое появление писателя на публике. В блоге Викторова появилась запись, что никаких премий он не получал и получать не намерен. С человеком, который вчера был на церемонии, он не знаком, но хочет познакомиться и — цитата, — набить морду.
И тут Кобылкин расхохотался. Пусть ищет. Вот он удивится, когда узнает, что на него похоже пол-Москвы!
Булка Cмаслом © 2011
