Зубатов лично допрашивал далеко не всех арестованных. Только вожаков, только тех, кто поразил его чем-то непонятным. Дубровинский был одним из руководителей «Рабочего союза». Уже после ареста Воровского и его друзей. Но Зубатов об этом только догадывался. Зато Дубровинский был ярко выраженным революционером-профессионалом.
Желание посмотреть на него, попробовать добиться от него признания, проверить именно на нем свой метод кнута и пряника было у Зубатова естественным. Видимо, это и привело Дубровинского в Гнездниковский переулок, в кабинет «начальника отделения по охранению общественной безопасности и порядка в городе Москве».
Если протоколы сохраняют вопросы, которые задают арестованным, если они хранят и их ответы, то протоколы не фиксируют речей следователей.
Конечно, можно было бы попытаться воспроизвести красноречие Сергея Васильевича Зубатова. Он любил говорить, любил «доверительно» побеседовать с подследственным, «раскрыть», «расколоть» его.
Биографы Дубровинского А. Креер и В. Андреев каждый по-своему воспроизводили беседу Зубатова с Дубровинским. Но это их догадки.
Во всяком случае, «красноречие» охранника не произвело на Иосифа Федоровича желаемого впечатления. Он не «раскрывался», не пожелал ничего рассказывать, ничего не подписал.
И это так характерно для социал-демократа, революционера-профессионала.
Молчание, отказ давать какие-либо показания потом стали правилом, которым руководствовались большевики.
И правило это четко сформулировал Владимир Ильич в письме к Е. Д. Стасовой.
Дубровинский не читал этого письма, оно было написано значительно позже. Двадцатилетний молодой человек сам понял, как должен поступать настоящий революционер.
Между тем народники и народовольцы, оказавшись в руках жандармов, охотно рассказывали о своей деятельности. Это не было с их стороны предательством или проявлением слабости. Это тоже была тактика. Народовольцы стремились использовать трибуну суда для пропаганды своих идей.
Но уже после процесса Веры Засулич открытые суды над политическими с участием присяжных были запрещены. А жандармы из показаний народовольцев все же кое-какие сведения извлекали, и это вело к провалу тех, кто еще не попался.
Не случайно Зубатов и ротмистр Самойленко-Манджаро, который вел дело Дубровинского, стремились всячески выпытать из подследственного хоть какие-нибудь признания. У следователей не хватало материалов для суда.
Внешнее наблюдение, дневник филерской слежки только фиксировали факты встреч Дубровинского с другими арестованными, но не раскрывали содержания этих встреч.
Найденные при обыске листовки, запрещенные книги сами по себе служили уликой, но следователи не могли утверждать, что Дубровинский эти листовки писал и распространял.
Нужны были его признания или признания его товарищей по союзу. А они молчали.
У Зубатова были отрывочные сведения о прошлой «противоправительственной» деятельности Дубровинского. Ведь шпики удостоили своим вниманием совсем юного ученика пятого класса Курского реального училища и уже больше не спускали с него глаз.
Но курский кружок «саморазвития» был в основном интеллигентским, теоретическим. Братья Павлович, которые им руководили, могли порекомендовать своим безусым слушателям книги, помочь достать некоторые из них, помочь разобраться в прочитанном. Но дальше этого ни руководители, ни ученики не шли. Кружковцы читали все, что могли добыть, – Маркса и Бебеля, Энгельса и Плеханова. «Саморазвитие», таким образом, шло по определенной линии. Но полученные знания кружковцы не спешили передать рабочим. Да в Курске и не было подлинно промышленного пролетариата, наиболее восприимчивого к марксистской пропаганде. Так что Зубатова не слишком интересовал курский период в биографии Дубровинского.
Но уже орловский был интересен.
Орел – город с революционными традициями. Правда, за ним не числится сколько-нибудь громких забастовок или шествий. Зато среди интеллигенции России хорошо известно имя Заичневского. Он старый орловец и самый знаменитый. В 1895 году, когда Дубровинские перебрались в Орел, он был еще жив, этот легендарный шестидесятник, якобинец, автор нашумевшей «Молодой России».
В 1885–1889 годах Заичневский организовал в Орле, Смоленске, Курске кружки народовольческого толка. Во главе орловских кружков стояли Русановы, брат и сестра. В Курске кружок молодежи возглавил Арцыбушев, в Смоленске завели маленькую типографию и даже издали несколько листовок от имени «Исполнительного комитета». Призывали к сбору денег в пользу пострадавших от российского правительства.
Заичневский уже мечтал об объединении этих кружков в мощную организацию. Но в марте 1889 года – провал.
Дубровинский застал в Орле тех, кто уцелел от арестов 1889 года. Нашел он там и группу молодежи, которая уже исповедовала марксизм. Бывший народник Максим Перес, его сестра Лидия Семенова, семинарист Владимир Русанов, ссыльные студенты Константин Минятов, Александр Смирнов.
Пора увлечения молодежи народничеством уже миновала. Модным стало быть марксистом. Но Дубровинский и его новые товарищи за модой не гнались.
Именно в Орле Дубровинский впервые сталкивается с рабочими. Крупных промышленных предприятий не было и в этом городе, но зато Орел – большой железнодорожный узел, и здесь депо, ремонтные мастерские. Были в Орле и небольшие заводики – чугунолитейный, механический, алебастровый. Были и типографские рабочие – народ грамотный, развитой.
Вот этих-то рабочих и постарались втянуть в занятия своего кружка Дубровинский, Минятов и их товарищи.
И опять-таки у Зубатова почти нет сведений о деятельности орловских социал-демократов и, в частности, Дубровинского.
Жандармам, правда, удалось перехватить обширную переписку Минятова с женой. Но жандармы могли лишь констатировать, что Дубровинский знаком с Минятовым, что их сближает общность интересов к «нелегальной литературе». Жандармы уверены, что эти люди полны «готовности обратиться к преступной деятельности в социал-демократическом направлении».
Но это была не готовность. Это было действие в социал-демократическом направлении.
В фондах Государственного музея революции сохранилась копия «Воспоминаний о И. Ф. Дубровинском» старого большевика, саратовского социал-демократа Кузнецова-Голова. Почти стершийся машинописный текст начала 20-х годов.
«С Иосифом Федоровичем я познакомился в 1895 году в гор. Орле, через социал-дем[ократку] тов. М. И. Добровольскую (Добровольская Мария Ивановна была в 1895–1896 годах организатором социал-демократических кружков в городе Саратове. – В. П.), по поручению каковой из Саратова я ездил в город Орел за нелегальной с[оциал]-д[емократической] литературой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
