Затем производит вычисления Бомм. Он предсказывает, что комета вернется 2 августа 1858 года.
Кометы не было.
Астрономы продолжают считать. Они предсказывают, что комета вернется 22 августа 1860 года.
Нет кометы.
Я думаю, мы можем позволить себе немного смилостивиться, приходится выбирать: милосердие или однообразие. Для разнообразия перейдем от кометы, которая не появлялась, к той, которая появилась. В ночь 30 июня 1861 года в небесах возникла величественная пристыдительница. Одно из самых ярких светящихся тел современности объявилось так внезапно, словно пробило скорлупу Солнечной системы — если таковая существует. В газеты посыпались письма: корреспонденты хотели знать, почему астрономы не заметили приближения столь крупного объекта. Мистер Хинд объяснил. Он написал, что комета — мелкий объект и потому не была замечена астрономами. Никто не мог отрицать величины кометы; тем не менее мистер Хинд объявил, что она очень мала, а выглядит большой, потому что находится близко к Земле. Это не последнее объяснение: теперь говорят, что комета приблизилась со стороны южного полушария, в небе которого ее наблюдали. Все астрономы того времени соглашались, что комета приблизилась с севера, и никому из них не пришло в голову объяснить, что ее не видели, потому что она была на юге. Светящееся пятно, окруженное туманностью, величиной с Луну, ни с того ни с сего ворвалось на небо. В «Recreative Science» (3–143) Вебб пишет, что ничего подобного не видели с 1680 года. Тем не менее ортодоксы твердили, что объект мал и исчезнет так же быстро, как появился. См. «Athenaeum» от июля 1861 года — «столь малый объект скоро исчезнет из вида» (Хинд).
«Popular Science Review» (1–513):
В апреле 1862 года он все еще был виден.
Еще кое-что видели при обстоятельствах, которые не назовешь триумфальными — 28 ноября 1872 года профессор Клинкерфус из Геттингена, отыскивая комету Бела, увидел на орбите предполагаемой кометы метеоры. Он телеграфировал Поджсону в Мадрас, что комета видна рядом со звездой Тега Центавра. Я не утверждаю, что это из области чудес, но и высокой квалификацией не назовешь. Подобные драматические телеграммы воодушевляют верующих: астроном с севера говорит астроному на далеком юге, куда смотреть, точно называет одну крошечную звездочку на небосводе, не видимом с севера. Поджсон взглянул туда, куда ему велели, и объявил, что увидел то, что ему велели видеть. Но на заседаниях Королевского астрономического общества 10 января и 14 марта 1873 года капитан Тапман указал, что если комета Бела и появлялась, она никак не могла оказаться вблизи указанной звезды.
Среди наших последних эмоций преобладает негодование на всех астрономов, утверждающих, что они знают, приближаются или удаляются от нас звезды. При ближайшем рассмотрении кажется, что нас особенно раздражает астрономическая точность. Мы отмечаем, что гораздо легче определить, приближается или удаляется относительно близкая к нам комета. 6 ноября 1892 года Эдвин Холмс открыл новую комету. В «Journal of BAA.» (3–182) Холмс пишет, что, по расчетам разных астрономов, расстояние до нее составляет от двадцати до двухсот миллионов миль, а диаметр орбиты определяется от двадцати семи тысяч миль до трехсот тысяч миль. Профессор Янг пишет, что комета приближается; профессор Паркхерст пишет просто, что планета выглядит приближающейся к Земле; но профессор Берберих в «English Mechanic» (56–316) объявляет, что 6 ноября комета Холмса находилась в 36 000 000 миль от Земли, а 16-го — в 6 000 000 миль, и что она приближается настолько быстро, что 21-го комета столкнется с Землей.
Комета же как удалялась, так и удалилась.
4
Однако иногда я сомневаюсь, что астрономы так уж выделяются своей некомпетентностью. Слишком уж они напоминают мне косметологов и бакалейщиков, филантропов, высококвалифицированных счетоводов, составителей договоров, участников международных конференций, психологов и биологов. Я смотрю на астрономов примерно так, как капиталист смотрит на социалиста, или социалист — на капиталиста, или пресвитерианец — на баптиста, или демократ — на республиканца, или художник одной школы — на художника другой. Если ненадежность, или отсутствие основания, в любой области мысли видна всякому из ее противников, почему же мы не видим, что все так называемые основы всего нашего существования суть мифы и что все дискуссии и видимость прогресса — столкновение призраков или опровержение старых заблуждений новыми? Тем не менее я ищу более широкого выражения, которое бы оправдало нас всех — допуская, что так называемая неоправданность и бессмысленность есть наше видение частей и функций вне связи с основополагающим целым; некой основой, проявляющей свое развитие в терминах планет, и кислот, и мошек, рек и профсоюзов, и циклонов, политиков, островов и астрономов. Мы могли бы принять основополагающую целостность, для которой все наше существование есть различные проявления — разрываемые ураганами и потрясаемые борьбой Труда с Капиталом — и потом, для равновесия, нуждающиеся в отдыхе и расслаблении. Целое склонно к розыгрышам, и иные человекообразные, некоторые жрецы, философы и кабаны-бородавочники — всего лишь его грубые шутки; но астрономы — проявления иронии более возвышенного сорта или удовольствие от притворства, будто им известно, приближаются или удаляются далекие звезды, и в то же время точное предсказание, когда именно близлежащая комета, удаляющаяся от нас, приблизится вплотную — завершающий штрих мастера. Это игривость космоса: подобные развлечения позволяют Бытию выносить свои катастрофы. Разбитые кометы, отравленные нации, водородные судороги Солнца — надо же хоть на астрономах отдохнуть и развеяться.
Нам важно помнить, что астрономы в предсказании движения звезд оказались не более неудачливы, чем в других отношениях. Особенно неприемлема для нас доктрина, что переменчивость звезд определяется вращением вокруг них «темных» спутников; кроме того, мы предпочитаем находить, что для сколько-нибудь зрелого ума ничто не определяет наличия звезд с вращающимися вокруг них или окружающими их светящимися спутниками. Если молчание — единственно верная философия, и если всякое позитивное утверждение есть миф, нам нетрудно будет найти оправдание своим отрицательным предпочтениям.
Профессор Отто Струве являлся одним из высших авторитетов в астрономии, и верующие приписывают ему немало триумфов. 19 марта 1873 года профессор Струве объявил, что обнаружил спутник звезды Процион. Это было интересное наблюдение, однако все же простое наблюдение, а не триумф. Несколько раньше профессор Оверс, столь же легковерный или столь же легкомысленный, как Ньютон, Леверье и Адаме, вычислил орбиту гипотетического спутника Проциона. Он изобразил на звездной карте окружность вокруг Проциона. Эта орбита была вычислена в терминах закона гравитации, а наша общая мысль состоит в том, что все подобные вычисления — лишь идеал и имеют к звездам и планетам не больше отношения, чем безупречные теории косметологов к пятнам, проступающим на заштукатуренном лице нашего существования. В частности, мы намерены дискредитировать «триумф» Струве и Оверса, но в общем мы продолжаем свою мысль: никакие расчеты не приложимы к небесной механике, этот предмет является источником чисто эстетического удовольствия и ему не место в строгой науке астрономии, если кто-то и способен допустить, что такая наука существует. Итак, после великих трудов или после долгих забав Оверс рисует вокруг Проциона кружок и объявляет, что это — орбита звезды-спутника.
Ровно в той точке круга, где «следовало», 19 марта 1873 года Струве видит светящуюся точку, которую, понятное дело, рано или поздно кто-то да должен был увидеть. По словам Агнесс Клерк («System of the Stars»), Струве снова и снова наблюдал светящуюся точку и наконец убедил себя, что она движется, как «следует», точно по предначертанной орбите. В «Reminiscences of an Astronomer» профессор Ньюкомб рассказывает эту историю. По его словам, американский астроном тогда не просто подтвердил наблюдения Струве: он не только увидел, но и точно измерил предполагаемый спутник.
В линзах телескопа Струве был обнаружен дефект: выяснилось, что этот телескоп показывал такой же «спутник» примерно в 10 секундах дуги от каждой звезды. Выяснилось, что более чем «утвердительные» измерения американского астронома относились к «давно известной звезде» (Ньюкомб).
Всякий астрономический триумф — яркая звезда с вращающейся вокруг нее безмозглостью, которая может временно затемнять ее сияние, а потом скрыться из виду. Жречество — не просто тирания: это необходимость. Должен найтись пристойный способ пересказать эту историю. Добрый жрец Дж. Э. Гор («Studies in Astronomy») излагает ее в безопасном варианте: он говорит только, что в 1873 году Струве «основательно заподозрил» существование у Проциона спугника. Позитивные утверждения науки — острова мнимой устойчивости в космическом студне. Мы затмим историю открытия Алгола несколькими современными закрытиями. Для всех умов, не допускающих, что искренние и преданные фальсификаторы задерживают развитие, эта история, если не позабытая напрочь, скоро возобновит свое сказочное сияние. Мы — центр потрясения в дрожащем черном студне. Ярко сияющие заблуждения видятся нам маяками надежности.
