на бесстыдно красивую и недопустимо свежую новую ученицу.
— Ну чё, как тебе? — не унималась Саблина.
— А тебе?
— Ну, Ди-им, ну, я ж не по девочка-ам. Но ваще красивая, скажи? Такая… М-м-м…
Я ещё раз посмотрел. Любовь с третьего взгляда? Да хрен вам. У меня кассета домоталась, и я воткнул её в плеер.
— Саблина! — рявкнула тут Аннушка.
Что «Саблина!» уточнить не успела: зазвенел звонок. Я надел наушники и пошёл из класса, споткнулся о насмешливый взгляд, втянул в лёгкие её выдох. Наверное, в этот момент я и начал карабкаться к своей крыше.
Саблина, ну, какого хрена, а? Всё ж хорошо было…
Дома мама с надменно поджатыми губами и телевизор «Электрон-738» со скуластой ряхой в тёмных очках.
— Где был?
— Бродил.
— А, — подбородок покрылся ямками — крайняя степень скепсиса. — С Аннушкой твоей виделась…
«Ландон, гуд бай! У-у-у»
— Зачем?
— Позвонила. Говорит: «Приходите в школу, если вам небезразлична судьба вашего сына», — мама попыталась изобразить дрожащие интонации Аннушки, но не слишком похоже.
Я вздохнул, закинул голову на спинку дивана, чтобы не видеть. Слушать тоже не хотелось, но тут ничего не поделать.
— Пришла. Она мне блокнот свой тычет. Говорит: «Вчера на «Ивушке» ваш сын зажимался с девушкой, и явно старше его возраста».
Я молчу.
— Я ей сказала: я в личную жизнь своего сына не лезу, и вам не советую.
Я молчу.
— Дим, она не просто так тычет этой книжкой. Она почти прямым текстом говорит, что лишит тебя медали, и пролетишь ты мимо института, как фанера над Парижем.
Я молчу.
— Неужели ты не можешь немного потерпеть? Поступишь в институт и гуляй себе… Тут осталось всего ничего.
Я повернул к ней голову, посмотрел, как на человека, сморозившего несусветную глупость.
— Мам, она больная на всю голову. Чего ты её слушаешь?
— Знаешь, нельзя так говорить! Она всё-таки твой классный руководитель!
— Она озабоченная маньячка!
— Она о твоём будущем думает больше, чем ты сам!
— Я не знаю, о чём она думает, и знать не хочу! — опять, как всегда, подкатило удушье.
От этой хрущёвки с четырёхметровой кухней, с пыльным зелёным ковром на стене с прицепленным к нему камчатским крабом. От высасывающих воздух разговоров, из которых торчат обиды на «биологического», как нитки из кресла, в котором она сидит.
— Ну-ну. Сам-то ты подумать не можешь, нечем уже. Верхняя голова отключилась. Как течной сукой потянуло, бежишь, из штанов выпрыгиваешь. Я тоже видела тебя с какой-то курицей с начёсом. Страшная, как моя жизнь.
Я втянул воздух. Где-то под горлом завибрировала ярость. Чтобы не ляпнуть лишнего, я поднялся и вышел из комнаты.
— Какой-то ты неразборчивый! Получше не мог найти? — крикнула она мне в спину. — Такой же гулящий, как папаша твой! Кобель!
Я аккуратно закрыл за собой дверь, хлопать ей было бы слишком мелодраматично, и упал на кровать. Спасибо, батя, за прощальный подарок: нажал кнопку, и больше не слышны крики из большой комнаты.
«Я хочу быть кочегаром, кочегаром, кочегаром»
Да кем угодно, лишь бы не тут.
Только закрыл глаза, трясёт за плечо маленькая рука. Брат, Витя, девять лет, тридцать один килограмм мелких пакостей. Он меня ненавидит, а я его люблю. Я и маму люблю. Фишка у меня такая: любить без взаимности.
Я глазами спрашиваю: «Что тебе?».
Он показывает: наушники сними.
Не хочу. Просто не хочу. Сниму и услышу снаружи ещё что-то, что слышать мне не надо. К чёрту вас всех, честно. И я машу рукой молча, отворачиваюсь к стене, к тёмно-зелёным обоям с золотыми ромбами, тоскливыми, как вся эта часть моей жизни.
«Вечер наступает медленнее, чем всегда,
Утром ночь затухает, как звезда.
Я начинаю день и конча-а-ю но-о-чь.
Два-а-дца-а-ть че-е-ты-ы-ре-е кру-у-га-а про-о-о…»
Батарейки сели, и я заснул, а утром рядом со мной лежал плеер с открытой крышкой. Я сел и зарылся босыми ногами в ворох серпантина из коричневой магнитной ленты. Там же валялись все мои четыре кассеты Sana с выпущенными кишками. Я посмотрел на брата, он выпучил глаза и бросил на пол бабушкины портняжные ножницы. С истошным воплем: «Мама, он меня бьёт!» — мелкий засранец вылетел из комнаты. Я поднял с пола кассету с карандашной надписью «Кино». Из неё уныло свисали два коротких конца ленты. Малой постарался, чтобы я не смог восстановить свою маленькую фонотеку.
Он вовремя убежал. Стиснув кулаки, я вылетел за ним и наткнулся на маму. Она каменной стеной перегородила вход в комнату, где сидел в кресле мой младший братик и верещал: «А чего он сам слушает, а мне не даёт? Я его попросил: дай послушать, а он даже наушники не снял!».
По его розовым щекам катились слёзы размером со спелый крыжовник. Он орал, запрокинув голову, и всё его лицо сейчас состояло из распахнутого рта и торчащих кверху ноздрей.
— Это что, причина его бить? — Мама начала снизу, перейдя к концу короткой фразы на две октавы выше.
— Я его не бил, — попытался защититься я.
— Не бил? — «л» в конце зазвенело металлом. — А это что? Ребёнок рыдает!
— Ребёнок рыдает, потому что этот ребёнок изрезал мне всю плёнку в кассетах!
— Может его убить за это?
— Мама, я не тронул его пальцем!
— Он твой брат!
— Да, мама, он мой брат! — я сорвался на крик. — А я его брат! И я тоже твой сын!
— Не смей повышать на меня голос! — взвилась она.
Я натянул кроссовки и пулей вылетел из дома. Я не хотел хлопать дверью, но сквозняк из подъезда вырвал и припечатал её к косяку вместо меня.
— К чему этот дешёвый театр?! — проорала она мне вслед.
Я бежал по улице и повторял, отмахивая шаги: «И-ди-те-вы-все-к-чёр-ту».
У школы я услышал короткий свист и нырнул в кусты. Залез на трубу, перепрыгнув через длинные ноги Тимура. Мы ткнулись кулаками.
— Чё, как?
— С матушкой посрался.
— Чё так?
— Мелкий кассеты изрезал ножницами. Все четыре.
Тимур присвистнул:
— По баксу, по двенадцать… это под полтос выходит. Я б ему голову отвинтил. Нахрена башка, если в ней мозгов нет.
— Я его пальцем не тронул. А матушка наехала, что я его бью. Только ему верит.
— Добрый ты. А мне, прикинь, моя предъяву кидает: завязывай, а то уйду.
Я скривился. Больная тема.
— А ты чё?
Ничё, не хрен мне условия ставить. Пусть валит.
— Слушай, Тим, ты б, правда, завязывал, а? Видел торчков на районе? Таким же станешь.
Он спрыгнул с трубы, нагнулся надо мной: длинный, худой,
