Стрелки делали посильные успехи, кроме щупленького бурятского ламы Эрдени, который вызвался проводить нас в Лхасу. Эрдени прикладывал ложе винтовки к животу и стрелял закрыв глаза. Поскольку способ этот внушал некоторую тревогу соседям Эрдени, лама был освобожден от обязанности сражаться и вверил свою жизнь нам в руки.
Ежедневная ружейная канонада принесла свои плоды- мы порядочно понаторели в стрельбе. Но, как известно, хорошая стрельба по мишеням является лишь необходимой, но далеко не достаточной предпосылкой для успешной охоты. Меткий стрелок может быть плохим охотником.
По разным причинам экспедиция надолго задержалась в Улан-Баторе. Мы ждали А. Н. Васильева, нового советского полпреда в МНР, с которым П. К. Козлов должен был съездить в Пекин; тем временем закупали дзамбу (поджаренную муку), плиточный чай, приобретали войлок и присматривали верблюдов для дальнего пути. П. К. Козлов завязывал разнообразные знакомства с местными старожилами, стараясь собрать как можно больше сведений о географических и археологических достопримечательностях страны. Я усердно занимался записью монгольских напевов, написал небольшую статью о них, и в награду за это Петр Кузьмич отпустил меня на охоту «за волками» в поселок Мандал (по-монгольски — жертвенник), населенный русскими выходцами из Забайкалья. К этому времени наш начальник успел познакомиться с одним из тамошних обитателей Лаврентием Воробьевым — пожилым кряжистым сметливым сибиряком. Лаврэ (так в шутку называл его Козлов) был в своем роде типичной фигурой, на которой стоит задержать внимание.
В те времена в районе тракта Кяхта-Улан-Батор жило довольно много таких уроженцев Забайкалья. Все это были предприимчивые люди с сильно развитым «хватательным» инстинктом и несомненной склонностью к индивидуализму. Кулаками их, однако, нельзя было назвать, разве только потенциальными. Каждый жил сам по себе, обширные семьи существовали обособленными кланами.
«Длинные» рубли лежали всюду. Их нужно было только поднять. Для новых потребностей молодой республики необходимы были и кузнецы, и плотники, и бочары, и пшеница, и овес, и сено, и дрова, и мало ли что еще. Монгольские массы медленно вовлекались в круг непривычных занятий. Немало способствовало этому и тайное недоброжелательство лам к новому режиму. А сибиряки были мастера на все руки. Они понемногу сеяли, держали скот, контрабандой охотились, расставляя по лесам пасти и ловушки, плотничали, косили, промышляли кедровый орех, заготавливали и возили дрова; одним словом, не разгибаясь, поднимали эти самые «длинные» рубли и, наверное, жалели, что в сутках всего двадцать четыре часа, а к плечам прикреплена только одна пара рук.
В те времена такой симбиоз был выгоден республиканским организациям, несмотря на то что бравые индивидуалисты недешево продавали свои продукты и свой труд.
Но уже зарождалась монгольская промышленность, и требования на опытные рабочие руки непрерывно возрастали. У Налайхи, близ Улан-Батора, началась разработка угольных пластов; на реке Иро запел лесопильный завод; в долине Хары, севернее Ноин-Улы, родился Госпосев; расширялись шерстомойки. Но всюду работали преимущественно китайцы, русские и буряты, более подвинутые в оседлых навыках, чем монголы. А развитие собственного монгольского рабочего класса протекало в то время медленно.
Итак, морозным утром в начале января Лаврэ увез меня с двумя моими товарищами в свою вотчину. У нас с Котиком были винтовки, а Николай Васильевич Павлов, ботаник экспедиции, взял свой дробовик. В прошлом он охотился по перу, а в охоту на зверя не очень верил.
Лаврэ был на этот раз несловоохотлив, иногда покачивал головой и, задумавшись, вдруг сказал:
— Видывал я умных людей, но такого, как Петр Кузьмич, встречать еще не приходилось!
Расшифровать это замечание он не счел нужным.
Мы поднялись по долине реки Сельбы, рассекающей Улан-Батор перед впадением в Толу, взобрались на перевал Халзан и спустились в долину Хары.
Поселок Мандал расположен в верхней ее части, там, где она широко раздвинулась, обставленная невысокими горами. От Мандал а уже недалеко до предгорий Ноин-Улы.
Небольшое стадо русских изб остановилось на плоском дне долины неподалеку от самой реки и километрах в двух от правобережных гор. И в самом деле, черные точки изб -издали совсем как стадо на лугу. Нигде ни дерева, ни куста. Место открытое всем ветрам. Но строиться под защитой гор и Леса нельзя было. Там нет воды.
Приехали поздно. Остаток дня провели в горячем обсуждении плана предстоящей охоты. В самом деле, как охотиться на волков?
Где они бродят? Петр Кузьмич, учитывая нашу беспомощность, снабдил нас пилюлями со стрихнином и посоветовал убить несколько птиц -ворон например, начинить их пилюлями и положить тушки где-нибудь поближе к горам, подальше от поселка.
Неумолимо возник второй вопрос: где найти крупных птиц? Рано утром мы уже рыскали верхом по долине и, наконец, заметили двух воронов. Но вороны оказались чертовски осторожными! Да и трудно убить их пулей, без упора, на гладкой, как стол, долине. Целые сутки мы провозились с охотой за воронами, но все же двух добыли, не помню только каким образом, кажется, тем же стрихнином, вложенным в куски мяса.
Начинив воронов пилюлями, мы положили их в разных местах у подножия гор, без всяких необходимых при таких обстоятельствах предосторожностей. Наведались к приманкам раза три, но волки так и отказались от угощения.
Наш охотничий энтузиазм стал заметно угасать. Пора уже было думать о возвращении в Улан-Батор, и напоследок мы с Котиком решили позабыть о волках и пойти с винтовками в горы и леса.
Мы объяснили Лаврэ наш план: один пойдет низом ближайшей лесистой пади, а другой — по гребню. Если какой-нибудь зверь очутится между охотниками и заслышит одного из них, он испугается и набежит на другого. Лаврэ внимательно слушал и тихонько посмеивался в бороду. Позже я разгадал его мысль: «Таких дураков еще рано учить!» Все же, не то шутя, не то всерьез, он бросил мне на прощание:
— Коли подымешь козу, свистни, она и остановится!
Дойдя до устья ближайшей боковой долины, мы с Котиком разделились, договорясь, что если кому-нибудь из нас посчастливится убить крупную дичь, он даст три выстрела с пятисекундными промежутками, и тогда менее удачливый придет на помощь.
После этого Котик полез на гребень, а я, переждав немного, углубился в лес, придерживаясь тальвега. Время близилось к полудню, сверкающий снег слепил даже в лесу. В густо-синем безоблачном небе зеленели вершины сосен.
В неподвижном воздухе в совершенной тишине изредка потрескивали деревья — было 30 градусов мороза.
