Салют, условный знак, обещание.
– К тебе? – спросил он. Я не знала, что он имеет в виду – уединиться в моей комнате для поцелуя или клятвы на крови. Или сразу и то, и другое.
– Не знаю, как я буду жить без тебя, – сказала я.
– Я тоже, – отозвался он.
Я протянула руку. Наши пальцы переплелись, и мы спрыгнули с крыльца под дождь.
* * *
Слегка запачканный краской палец постучал по парте передо мной, где неожиданно снова появилась тетрадь. Я заморгала и подняла глаза.
– Ты что делаешь? – У парты стояла Соф.
На фоне окна я видела только ее силуэт – спирально скрученные волосы, треугольное платьице, ножки-палочки – в светящемся ореоле. Ангел мести, слетевший спасти меня из заточения.
Со сна я ничего не понимала. Весь год мы с Соф разве что кивали друг другу в коридоре, однако вот она сидит, пристроив портфель на пол, а задницу – на стул рядом со мной.
Проморгавшись от солнца, я снова заморгала при виде курчавых волос, закрученных вавилонской башней, яркой помады и очков со стразами. С тех пор, как я перестала ее замечать, моя бывшая лучшая подруга успела сделать из себя звезду мюзикла пятидесятых.
– Привет, – прошептала я, не уверенная, что можно разговаривать. Не только из-за наказания: мы ведь уже не дружим, как прежде.
Соф подалась ко мне и заглянула в тетрадь.
– Хм. – Она постучала пальцем по каракулям, которые я выводила на именах Джейсона и Томаса, пока их стало невозможно разобрать. Должно быть, этим и объясняется мой сон. – В тебе что, снова проснулась страсть к рисованию?
Колкость была не случайной: в девятом классе Соф выбрала изобразительное искусство, географию и немецкий. Я последовала ее примеру, не настаивая на собственном выборе, чтобы не усложнять. Я не стала говорить, что у меня другие планы: все равно в одиннадцатый класс мы пойдем в другой школе. Легче было подождать, пока Соф заметит, что меня нет за соседним мольбертом.
– Тест по физике, – отозвалась я.
– За что тебя сюда заточили? – с хрипотцой в голосе спросила она. Для Белой Ведьмы дробь тигрового бальзама дробь суперхиппи Соф хрипела так, будто ест сигареты на завтрак.
– Замечталась. – Я повертела ручкой. – А тебя?
– Ни за что, – отозвалась она. – Пришла тебя вызволять.
Оглянувшись на часы, я заметила, что учитель уже ушел, и класс опустел. Срок наказания закончился час назад. Надо же, а по ощущениям, я проспала всего ничего.
– В пять запирают ангар с велосипедами, – Соф встала, играя ремнем своего портфельчика. – Хочешь, поедем на автобусе.
– Ладно, – рассеянно сказала я, глядя на тетрадь. Обычная, бумажная. Я сунула ее на дно рюкзака, будто во всем виновата только тетрадь.
Неужели я на самом деле спала целый час? Я вспомнила субботу – полдня пропали зря, пока я не оказалась под яблоней.
Может, я все-таки схожу с ума? Я отогнала эту мысль как можно дальше.
Соф ждала меня у двери. Молчание, ехавшее с нами до самого дома, было таким тяжелым, что заслуживало отдельного билета.
Понедельник, 5 июля (вечер)
[Минус триста семь]
Schere. Stein. Papier[5].
После обеда битых двадцать минут мы стояли под дверью Грея, играя в камень-ножницы-бумагу. Обед, один из трех вариантов в моем не слишком большом репертуаре, был съеден в молчаливом недоверии: папа предложил нам с Недом разобраться в комнате деда.
– Ты иди, – сказал Нед. Камень тупит ножницы.
– Сам иди, – отозвалась я. Бумага камень завернет.
– Может, договоримся фифти-фифти?
Я заходила в комнату деда один раз за весь год, сразу после похорон. Нед уезжал в Лондон, в колледж искусств, папа едва держался и безвылазно сидел в «Книжном амбаре», притворяясь, что все в порядке, поэтому к Грею вошла я. Не глядя по сторонам, я развернула мусорный мешок и сгребла туда дезодоранты, пивные бутылки, грязные тарелки и полупрочитанные газеты (дедовская философия уборки – Hic sunt dracones[6]).
Затем я пошла по дому, собирая вещи, видеть которые было невыносимо: огромную оранжевую утятницу, приносящего удачу японского кота, любимый клетчатый плед Грея, неровную глиняную пепельницу, которую вылепила я, десяток маленьких будд, расставленных по полкам, – и унесла все это в сарай. Папа либо не заметил, либо нарочно ничего не сказал, даже когда я передвинула мебель, чтобы закрыть зарубки цветными карандашами, отмечавшие рост мамы, Неда, меня и иногда даже Томаса.
После этого я закрыла дверь в комнату Грея, и с тех пор туда не входили.
Бумага камень завернет. Я выиграла.
– Ну и пожалуйста, – пожал плечами Нед, делая вид, что ему все равно и по фигу. Но и он медлил почти минуту, взявшись за дверную ручку, прежде чем повернуть ее. Ногти у него порозовели. Когда он толкнул дверь, она скрипнула. Я задержала дыхание, но рой саранчи не вылетел, землетрясения не произошло – все было так, как год назад.
Что не есть гут, потому что повсюду книги. В два ряда на полках стеллажей от скрипучего пола до косого потолка. Сложены в штабеля у стен. Задвинуты стопками под кровать. Сталагмиты слов.
Нед пролез мимо меня, решительно подошел к окну и рывком распахнул шторы. Я с порога смотрела, как вечерний свет залил комнату, освещая море книг и поднявшиеся пыльные торнадо.
– Ого, – произнес Нед, осматриваясь. – А папа говорил, ты прибралась.
– Я и прибралась! – Я стояла на пороге, не решаясь войти. – Ты где-нибудь видишь заплесневевшие кофейные кружки?
– Да, но… – Нед начал открывать дверцы шкафов и вытаскивать содержимое. В ящиках комода тоже оказались книги. Открыв гардероб, Нед протяжно присвистнул.
Он ничего не сказал, но уставился в недра шкафа, будто увидел нечто странное. Вроде исчезающей тетради дробь дыры во Вселенной.
– Нарнию нарыл или что?
– Гротс…
– Что там? – Я шагнула в комнату, не сводя глаз с Неда, чтобы не глядеть на повсюду развешанные фотографии нашей мамы и на огромную картину над кроватью.
– Гротс, – повторил Нед, не поворачивая головы, будто разговаривая с гардеробом. – Блин, Готти, здесь его обувь.
Вот где таился рой саранчи…
– Я знаю.
– Невыносимо смотреть? – Нед сочувственно посмотрел на меня и присел на круглый стул для пианино. Когда Грей поднимал себе настроение домашним винцом, он распахивал свою дверь и фальшиво барабанил хиты из мюзиклов. «Не точность важна, а громкость», – рокотал он, не слушая наших возражений.
Нед пробежался пальцами по клавишам. Раздались дребезжащие звуки, будто пианино было набито консервными банками, но я узнала мелодию.
Папа оставил на кровати стопку заготовок для картонных коробок. Я подошла с другой стороны, чтобы не видеть картину на стене, и начала собирать коробки, избегая прикасаться к кровати даже через чехол. Здесь спал Грей. Через двадцать четыре часа его сны сотрет Томас.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
