Наевшись, Ринтын разделся в чоттагыне и влез в полог. В углу, у догорающего жирника, сидела мать. Увидев сына, она бросилась к нему. У мальчика дрогнуло сердце, и он приник к ее теплой и мягкой груди.
5
Пароход ушел. На берегу остались большие кучи угля, штабеля ящиков, бочки, бревна, брусья, сложенные треугольником доски. Здесь же, как скелет гигантского кита, лежал ветродвигатель. Старый склад, собранный из гофрированного железа, не мог вместить и десятой доли всех привезенных товаров, и поэтому спешно строили новый.
В лабиринте ящиков и досок расхаживал старик Рычып. Он с удовольствием исполнял свою должность сторожа и даже готов был уговорить кого-нибудь соблазниться сахаром, выглядывавшим из разорванного мешка, чтобы доказать свое рвение.
Полки магазина ломились под тяжестью новых товаров. Люди стояли у прилавков и прикидывали в уме, что надо купить в первую очередь. Многие, глядя на такое обилие вещей, терялись, покупали не то, что нужно, и, обнаружив дома ошибку, возвращались в магазин обменять купленную вещь.
Евъенто с вожделением рассматривал ровные ряды винных бутылок с разноцветными этикетками. С видом знатока он советовал всем купить бутылку «Зубровки», содержимое которой, по его словам, было так же сильно, "как мощь широкогрудого рогатого зверя на картинке".
На разные голоса заливались два патефона. Они были довольно дороги, и на них пока не было покупателей. Патефон в хозяйстве не так нужен, как ружье или котел, и, кроме того, музыку можно было слушать тут же, в магазине, бесплатно.
Заведующий магазином Наум Соломонович, прозванный улакцами Наумом Рырамавъечгыном[3] за то, что никогда не выпускал трубки изо рта, едва успевал крутить ручки патефонов, так как попутно показывал охотникам новые сорта табака и чая.
Но все это не могло отвлечь жителей Улака от того, что творилось на улице под косым холодным дождем со снегом. Дул свирепый северный ветер, обрушивая на берег громадные волны. Кромка льда показалась у Инчовинского мыса. Только что приехавшая с пароходом радистка полярной станции русская девушка Лена собрала комсомольцев Улака, и они, несмотря на ветер и снег, рыли длинную траншею, работали с утра до позднего вечера. Песня вплеталась в вой ветра. Мало кто понимал слова, но от песни работалось лучше, словно она принесла с собой тепло далекого юга.
Дан приказ: ему — на запад,Ей — в другую сторону.Уходили комсомольцыНа гражданскую войну.
Каждый по-своему выговаривал незнакомые слова, но мотив был один и бодрил работающих. Среди множества голосов чистотой и звонкостью первого речного льда выделялся голос радистки Лены.
Ринтын мерз, коченел от холодного ветра, но не уходил. Целыми часами он смотрел, как в канаву, протянувшуюся от одного конца стойбища до другого, укладывали толстый, похожий на моржовую кишку электрический кабель. Высокие, еще пахнущие смолой столбы придали новый, непривычный облик единственной улице Улака.
Иногда по вечерам Ринтын уходил на полярную станцию, смотрел на ярко горящие электрические лампочки, пока у него в глазах не начинали прыгать разноцветные пятна…
6
Накануне 1 сентября Ринтын долго не мог заснуть. Проснулся он от испуга: опоздал! Все в пологе спали. Ринтын высунул голову в чоттагын и посмотрел на ходики, висевшие на стене. Часы деловито тикали. Неутомимый маятник ходил взад-вперед, и все же Ринтын не знал, рано ему идти в школу или он уже опоздал.
Мальчик наскоро оделся, натянул сшитую матерью новую рубашку и вышел на улицу. Ноздри защекотал свежий морозный воздух, который бывает в раннее утро осенью, когда кончились дожди, вода в лагуне дымится морозным паром и со дня на день ожидается первый снег.
Судя по положению солнца, было еще рано. На улице ни души. Пробив ковшиком ледяную корку в ведре, Ринтын налил в тазик воды. Отныне Ринтыну предстояло каждое утро мыться. Он намылил руки, размазал пену по лицу, а затем сполоснулся. Умываться «по-настоящему» Ринтына научил отчим. Сам Гэвынто, кроме мытья лица, чистил щеткой с белым порошком зубы. Однако над этим смеялся даже молчаливый дядя Кмоль и советовал брату заодно мыть язык с мылом и вешать его на веревочку для просушки.
После умывания Ринтын занялся своей сумкой. Сумка была сшита бабушкой из нерпичьей кожи, украшена вышивками из разноцветного бисера и белого оленьего волоса. Ринтын еще раз проверил, все ли было там на месте: тетради, карандаши, резинка. Маловато! Вот у его двоюродного брата Тэркынто, ходившего в седьмой класс, сумка прямо лопалась от книг.
Время тянулось медленно, хотя проснувшиеся птички уже звонко щебетали над ручьем. Кто-то звякнул ведром на краю стойбища, а на другом конце закашлялся старик. Громким лаем отозвались на кашель собаки. Ринтын сел на камень лицом к солнцу и прислонился к яранге. Лучи били прямо в лицо, и Ринтын зажмурился.
Ринтыну показалось, будто его изнутри толкнули. Он вскочил на ноги. Солнце уже высоко стояло в небе. Над крышами яранг и трубами домов стлался дым. По улице бегали собаки. В яранге, за стенкой, слышался глуховатый голос дяди Кмоля. Ринтын вбежал в ярангу и схватился за сумку.
— Ты куда так рано? — остановил его дядя Кмоль. — Не спеши, попьешь чаю, ну тогда и пойдешь.
Ринтын все еще нерешительно топтался у входа.
Он взглянул на ходики, и хотя это не дало ему точного представления о времени, все же немного успокоило.
Из полога выглянула бабушка, а вслед за ней показались лохматая голова отчима и разрумянившееся от сна лицо матери. Началась утреннее чаепитие.
Обычно Ринтын долго тянул из блюдца чай, чтобы съесть побольше сахара. Но на этот раз он одним духом опорожнил блюдце и заторопился. Напрасно дядя Кмоль, отчим и мать доказывали, что до начала занятий по крайней мере еще часа полтора, — Ринтын спешил.
На занятия он не опоздал, но многие пришли раньше его. На завалинке дремал Аккай, рядом сидел сын пекаря Петя. С матерчатой сумкой через плечо стоял Коля — единственный среди улакских ребят носивший русское имя. Отца его звали Авай, и при соединении его имени с именем сына получалось смешное слово «авай-коля», то есть дырявая постель. Так его и дразнили ребята. Черноглазая девочка по имени Ёо, что означало «ветер», "буря", от нетерпения кидала камни в ржавую консервную банку. Характер этой девочки вполне соответствовал ее имени. Ёо была сильная, быстрая, неутомимая и пользовалась уважением среди мальчиков. Высокая Ватваль от смущения сосала палец. Здесь были и ребята, ходившие в школу не первый год, но соскучившиеся по ней за лето. Они с важностью рассказывали новичкам о школе, об учителях.
Когда Ринтын подошел, дремавший на завалинке Аккай открыл глаза и сказал:
— Я пришел первым.
Он это говорил каждому.
Авай-Коля хвастался своим новеньким вельветовым костюмом и предлагал всем послушать, как попискивают при ходьбе его брюки: зик-зик-зик. Авай-Коля уже вспотел, а желающих послушать "скрипучие штаны" было много, и бедняга, не останавливаясь, все ходил вокруг школы.
Подошли старшеклассники в пионерских красных галстуках, а у Тэркынто, двоюродного брата Ринтына, поблескивал на груди алый значок КИМ.
Несколько раз мимо ребят прошел школьный истопник Тэюттын, неся ведра с углем. Новички провожали его взглядами, полными уважения: они уже знали, что дядя имел право входить в школу в любое время, никого не спрашивая об этом. Сам Тэюттын считал свою работу куда выше охоты на зверя, а относительная близость к просвещению давала ему основание думать, что его ум намного выше ума простого охотника. Такое высокомерное отношение к другим заставляло охотников презрительно называть его соленой собакой.
Пришли и брат с сестрой — близнецы Меленберги. Их отец, по национальности немец, работал водовозом на полярной станции, а жена его, чукчанка Мину, — в пошивочной мастерской колхоза. Мелленберг плохо говорил по-русски, жена с ним разговаривала по-чукотски, и поэтому дети знали только один язык — чукотский, хотя носили русские имена. У Нади в волосах алел красный бант, а у Володи из кармана торчал кончик белого носового платка.
