Колласом, пришел к нам в самом веселом настроении и дружески протянул руку комиссару, но тот принял его с холодной сдержанностью, подобающей случаю, и в двух словах объяснил, какое возмутительное обвинение над ним тяготеет.
— Но это невозможно!.. — бледнея, воскликнул господин X. — Подобное обвинение против меня! Надеюсь, это несерьезно!
— Увы, даже слишком серьезно! — возразил господин Коллас. — Судите сами, вот показания малютки!
Затем господин Коллас прочел подробный рассказ девочки.
— Да, это правда, — сказал несчастный фабрикант, — эта малютка была очень мила и несколько раз, когда приходила в мастерскую встречать отца, я давал ей конфет, но никогда, клянусь вам, никогда она не переступала порога моего дома!
— Между тем, — возразил комиссар, — можете ли вы отрицать, что сделанное ею описание вашей комнаты неверно?
Господин X., бледный как полотно, беспомощно опустил руки и ответил только:
— Да, все это так… Но клянусь вам жизнью моих детей, что я никогда не приводил ее к себе!
Казалось, он был совершенно подавлен уликами, тяготевшими над ним.
Комиссар отпустил его домой, и за ним был установлен строгий негласный надзор, чтобы он не мог бежать.
На следующий день в назначенный час он явился в комиссариат для очной ставки с девочкой. Эта очная ставка была для него фатальной. Девочка тоном непреложной истины повторила все, что сказала в первый раз, не пропустив ни одной детали. Господин X. был так поражен, что ничего не мог возразить.
— Это возмутительно, — наконец прошептал он, — я ни в чем не виновен!
Дело осложнялось еще тем, что сам обвиняемый не помнил, чтобы отец ребенка был когда-нибудь в его квартире. На этот раз господин Коллас уже колебался: можно ли оставить X. на свободе. Ему казалось, что виновность его не подлежит сомнению.
Однако я попросил отложить арест еще на некоторое время.
В кабинете мне пришлось остаться с глазу на глаз с господином X., тем временем как ребенка повели к отцу, которому мы не позволили присутствовать при очной ставке из опасения, что он в порыве вполне законного негодования позволит себе какую-нибудь резкую выходку.
— Я погиб… — сказал мне господин X., в изнеможении опускаясь на стул, — мне остается только застрелиться.
— Значит, вы признаете себя виновным? — быстро спросил я.
— Я? Я не виновен в этом возмутительном преступлении, — воскликнул он, быстро поднимаясь, — клянусь вам всем дорогим, что есть для меня на свете, клянусь вам жизнью моих дочерей, моей жены и старухи-матери, которая умрет от этого удара!
До конца моей полицейской службы я оставался сентиментальным и в душе до сих пор убежден, что эта сентиментальность — лучшая гарантия против профессиональных увлечений. Понятно, что я был поражен тоном глубокой искренности этого человека, а между тем виновность его казалась неоспоримой.
— Если вы не виновны, — сказал я господину X. — то не имеете основания убивать себя. Ваш долг — доказать свою невиновность. Возвращайтесь домой и ждите, пока комиссар снова вызовет вас.
— Этот человек не виноват, — заключил я, оставшись наедине с комиссаром.
— Очень может быть, — ответил господин Коллас, не лишенный здравого чутья правды. — Но как это доказать? Как объяснить обвинение? Мы навели справки об отце ребенка, и они оказались в его пользу. Правда, он очень нуждался и слыл между товарищами за угрюмого и необщительного человека, однако вел умеренный и трезвый образ жизни и никогда не совершил бесчестного поступка.
— Позвольте мне еще раз допросить отца, — попросил я господина Колласа.
— Хорошо, допросите. Кажется, он еще в инспекторском бюро.
Как только рабочий вошел, я без всяких предисловий спросил его:
— Говорят, вам часто приходилось бывать в комнате патрона?
— О нет, сударь, — необдуманно возразил он, — я был там всего один раз и то очень давно, когда меня послали отнести пакет, забытый им в мастерской!
Затем рабочий возобновил свои причитания, осыпая бранью господина X., совершившего более гнусное преступление, чем убийство.
Я сообразил, что таким образом мой допрос ни к чему не приведет, и отпустил его, но приказал тайно от отца привести девочку через другие двери, послав предварительно купить для нее конфет.
Малютка весело сосала ячменный сахар и, улыбаясь, посматривала на меня.
— Знаешь, — ласково сказал я, — ты сделала нехорошо, и Боженька тебя накажет. Ты солгала, ведь ты никогда не была в комнате того господина.
— Боженька не может меня наказать, — ответила девочка, — потому что я послушалась папу.
— Впрочем, ты права, — продолжал я, — нужно всегда слушаться родителей. Однако у тебя хорошая память. Ты хорошо знала свой урок.
— Не правда ли? — весело сказала она. — Вы дадите мне еще конфет?
Добившись доверия девочки, мне уже нетрудно было упросить ее рассказать, как отец заставил ее затвердить все, что она должна говорить, а в особенности описание комнаты патрона.
Между тем докторское свидетельство подтверждало факт возмутительного преступления. Кто же совершил его?
Девочка и этого не скрыла от меня. Однажды, когда она была дома одна, а ее мать отправилась за какими-то покупками, пришел товарищ ее отца и совершил то гнусное преступление, в котором обвиняли господина X. Она даже не знала имени негодяя.
Отец, долго не видя дочери, возвратился в кабинет Колласа.
— Вы бесчестный негодяй, — сказал ему комиссар, — ваша дочь во всем созналась. Это вы научили ее сделать ложное показание. Виноват не господин X., а один из ваших товарищей по мастерской.
Вместо ответа он зарыдал и признался, что господин X. не виновен, но так как истинный виновник преступления, некий бельгиец, уехал на родину, то ему пришла мысль воспользоваться этим несчастием, чтобы выманить от господина X. некоторую сумму денег, так как он слышал, что фабрикант очень богат. До последней минуты он надеялся, что господин X. войдет с ним в сделку и предложит отказаться от жалобы.
Можно себе представить, какова была радость господина X., когда он узнал эпилог этой злополучной истории, чуть не стоившей ему честного имени. Он сам попросил нас прекратить дело.
Он мог начать преследование рабочего за ложный донос, но в результате это все-таки набросило бы на него некоторую тень. Недаром существует поговорка «Нет дыма без огня». Вот почему осторожные люди всегда избегают заводить подобные реабилитационные процессы из опасения, что всегда найдутся глупцы, которые станут говорить:
— Все это, однако, очень подозрительно. Как знать, может быть, он и в самом деле был виноват.
Этот случай показал мне воочию, чего стоит показание ребенка. С тех пор я никогда не принимал детских показаний, не проверив их предварительно так же тщательно, как свидетельства какого-нибудь вора или сообщника по преступлению.
Дети замечательно умеют разыгрывать всякие роли,
