На всех тумбах и углах домов – портреты Джамбула Джабаева, великого казахского акына. И стихи… Ленинградцы, гордость моя!
Как изменился Ленинград за месяц! В окнах первых этажей мешки с песком, щели во дворах и скверах. Строй за строем с винтовками и противогазными сумками через плечо – ополченцы, салаги наши стриженые. На ленточках: «Бригада подводных лодок КБФ».
Мы с мотористом Кострицким держим на руках бьющийся о стенку у Смольного катер, ждем командование отряда с совещания. За поворотом Невы – раскаты орудийных залпов линкора «Октябрьская Революция», крейсера «Киров».
…А у нас – позор! – на борту заседание трибунала флота. Бледный, аж светится, на скамье перед судом мой бывший командир отделения Смирнов (доигрался!). Я с винтовкой – слева от Смирнова, рулевой Семенков – справа.
«…За самовольный уход с корабля во время боевой тревоги, отсутствие его на боевом посту в течение двух часов, пьянку… именем Российской Советской… бывшего старшего краснофлотца… приговорил к высшей мере наказания…» Волосы у меня поднялись под бескозыркой! А Смирнов… улыбается… Что он, с ума съехал? Страшно!
Резко ухудшилось питание. Соевая кашка – ложки две, кусочек хлеба…
Но еще хуже – нечем стрелять: норма – три снаряда на орудие в сутки.
6 ноября приехали артисты. Джаз Скомаровского в краснофлотской форме… Но… поступила заявка армейцев на обстрел немецких позиций. И Гриша решает: оставить прислугу носового орудия воевать, концерт не отменять! Пушка ухала, корабль дергался. Случалось – гильза скатывалась в люк, к ногам молоденькой певицы (кажется, это была Ольга Нестерова).
Были исполнены – на «бис» – «Чайка смело пролетела…», «Синий платочек» – довоенный, где еще пулеметчик не строчит… Вспомнилось мне Толмачево, Красный Вал… Так и разреветься недолго.
Настоящим праздником было известие по радио о торжественном собрании в Москве, посвященном 24-й годовщине Октября, где с докладом выступил Иосиф Виссарионович Сталин! А потом еще весть о параде на Красной площади. Мы, молодые, – ничего, а у некоторых старослужащих – слезы на глазах…
8 ноября. С самого утра беспорядочный – по площади – обстрел акватории. Я – вахтенный у трапа. Бушлат. Тулуп. Винтовка. Подсумок. …Разрыва не слышал. Что-то ударило в живот, опрокинуло на спину. Горячо… Встаю на колени, распахиваю тулуп… Бляха покорежена наискось…
Осколок… И – крохотная царапина на животе!
Ввиду контузии (испуга, скорее всего!) лежу в медкаюте, читаю газеты. «Ожесточенные бои на Вяземском направлении. На подступах к Ленинграду немецко-фашистские войска вынуждены в ряде участков перейти к обороне… Оборона столицы на рубежах… поручена командующему Западным фронтом генералу армии Жукову». Портрет Жукова.
13 ноября. Лед, снег. Нева в торосах. Значит, здесь нам зимовать?
13-го, после обеда. Буксир-ледокол, уверенно круша лед, подходит к нашему борту. Авральные звонки.
– Со швартовых сниматься!
«Вирсайтис» нехотя, как заспавшийся человек, разворачивается на след буксира, лед за кормой варится. Идем вниз. К лесопарку? В Ленинград?
Вопросов задавать не положено.
– Смотреть по бортам! – шумит Гриша.
Прошли лесопарк. Так же ушли, еще до праздников, эсминцы «Гордый» и «Славный».
Гранитный столб. «С этого места в ночь с 25 на 26 октября (с 7 на 8 ноября) 1917 года…» Здесь стояла «Аврора», у моста Лейтенанта Шмидта, теперь – «Вирсайтис».
Лед взломан на Неве кораблями, встает на дыбы. Полярная ночь… Прожектора в небе…
Ффуууррр! Хгах! – снаряд. Прямо посередине моста. Ффууррр! Хгах!.. Город молчит, не отвечает. Ледяное безмолвие. Ленинград! Это – ты?
Приказ: следовать в Кронштадт. Раздвигаем льдины, идем Петровским фарватером, по свежему следу – ходят наши, несмотря на то, что фрицы сидят сразу же за торговым портом и лупят, и лупят по заливу. Вот и нас заметил фашист, начал лед колотить, дышло ему в печенку!
В Кронштадте: грузим уголь, боезапас (побольше, говорят, берите!). Продуктов не дают. «Там получите». Где «там»?
За Толбухиным нет сплошного льда – каша. 17.00, а уже стемнело. Снег в глаза, волна, покачивает слегка.
Давненько мы в море не были! Идем на запад одни, без поддержки на случай.
– На румбе?
– Двести семьдесят.
– Два градуса вправо.
– Есть два градуса вправо.
Черная стена ночи. Горят, вспыхивают и гаснут гребни волн, светятся фосфоринки в соленой студеной воде. Сноп огня из трубы.
– По этому «пожару» нас и засечь нетрудно. Подлодки караулят… – говорит комиссар, прижимая к глазам бинокль.
Гриша нагибается к переговорной:
– В машине! Что вы мне фейерверк устраиваете… В Хельсинки видать!
Светает. Вернее, сереет. Поперек курса – темная гора. Гогланд. К зюйду от острова – эсминец дозорный прохаживается.
Втискиваемся в бухточку под горой. Сууркюля (Северная деревня). Гриша с комиссаром в штаб сбегали и:
– Приготовиться к походу!
– Фььюууууу! – это не дудка боцмана, это мы, кто был на мостике, издали такой звук, когда узнали, что идем на Ханко, народ увозить оттуда. Ханко… Это было единственное место в начале войны, где наши войска не отступали. Наоборот – брали у противника острова, охватывающие с двух сторон нашу военно-морскую базу.
…Ну, двинулись.
– Справа пять – мина!
– Слева сорок – мина!
Черный шар качается на волне, ожидая жертву. Четыре отростка-«рогульки», как окрестил их потом Зощенко.
– Сигнальщик! Сигнал: вижу мину. Лево на борт! Комендоры, мину расстрелять! – несется с мостика.
Братья пушкари суетливо наводят сорокапятки… Бац, бац, – и… мимо! Наконец сам Леонид Петрович Бумберс выстрелил. Попал!
Но взрыва не последовало – мина только притонула. А это еще опаснее, чем та, невидимка, на якоре, что ждет тебя под водой, – ту хоть затралить можно.
Мы идем в голове. За «Вирсайтисом» – ТЩ «Ударник», сетевой заградитель «Азимут», транспорт «Вахур», ТЩ «Клюз». Замыкают шествие три сверхтихоходных тральщика-ижорца 35-й, 58-й и 420-й. Курс – 230.
Еще крупно видна южная оконечность Гогланда. С веста двинул на нас снежный заряд. Потом – туман, такой, что с мостика кормы не видать.
– Командир! Становитесь на якорь, – приказывает старший в отряде капитан 3-го ранга Белков.
Пытаемся прожектором и гудками передать приказание начальства на задние корабли. Наконец, вслед за нашей справа и слева по корме загремели в клюзах якорь-цепи.
Чуть туман поредел к утру – мы с Лобановым, моим новым отделённым, в один голос:
– Слева по корме – красная башня. Маяк! Расстояние…
Это был Родшер. Жора-лейтенант побежал на верхний мостик пеленг взять. …Мимо нас, впритирку, «Азимут». Зацепил своим якорем наш, сорвал. Ругань на полубаке на русском и латышском языках (боцман Цирулис во гневе всегда переходит на родное наречие).
– Совершенно турная примета. Эта корабль, когда будет спускаться на тно, и нас саберет, – сокрушается старик Лерхс.
Поход на Ханко переносится на завтра.
19 ноября. 13.00. Курс – вест. Волна. На камнях у Гогланда то и дело взрываются мины, брошенные прибоем к берегу. Грохот вселенский! Со стороны Хельсинки, высоко, в блеклом холодном небе появляется финский самолет-разведчик и ложится на наш курс, впереди. Кто-то шутит:
– Лоцман!
Пробуем стрелять по нему. Разрывы снарядов (как электролампочки лопаются) на километр ниже цели. Зря палим. Через час «лоцман» передает нас своему коллеге, и так продолжается до темноты.
Мины, мины плавучие… Язык болит докладывать. Что-то будет с нами ночью?
В час ночи вышел из рубки штурман отряда Рабинович:
– Сейчас будет бить двенадцатидюймовка с острова Мяккиулото.
И точно. Далекая вспышка слева. В воздухе – хор-хор-хор и… корабль делает прыжок. Уши заложило, столб воды, поднятый разрывом, своей косматой вершиной достает до луны! Недолет, перелет, по корме, по курсу (совсем близко столбы!)… Это продолжается тридцать минут. Ух!
Снег в глаза. И свет морзянки. Ханковский дозор – канонерская лодка «Лайне». Под артиллерийский грохот швартуемся в гангутской гавани. Камни, каменные лбы-острова торчат из воды. Славные ханковские «ястребки» барражируют над нами. Пакгаузы в порту – настежь: бери, что хочешь и кто хочет чего. Во! Куриное рагу. Жаль только, что хлеба нет. Некоторых наших мореманов после невской голодухи жадность одолела, и теперь… из гальюна не выходят.
Посадка. Веселые полуматросы-полусолдаты (по форме). Гангутцы! Ящики, мешки – все закоулки на корабле заняты. Противник бьет по рейду. Становимся в колонну в прежнем порядке. «Лайне» провожает до поворота у острова Руссаре.
01.00. Снова луна. И снова, как и вчера: хор-хор-хор… Ахх! Работает 306-миллиметровая дура Мяккиулото.
– Мина у правого борта! – голос Яши Румянцева. Даю сигнал на «Азимут»… Пронесло… Взрыв! Что-то тяжелое ударяет меня по затылку (кусок шлюпки). Поворачиваю голову – гора воды и обломков опускается с неба в море. Мне показалось даже… летящие сапоги. Это не мы. Это «Азимут».
