— Два окурка свежих мы тут обнаружили, — Кожохин кивнул на раковину. — Его сигареты, обломки спичек в кончики воткнуты. Была, говорят, у него такая привычка.
— А ты что же, хотел чужие окурки найти?
— Да нет. Просто факт констатирую. Курил человек ночью.
— Будто сам не куришь.
— Бывает, — сказал Кожохин. — Когда не спится.
— Ну вот и ему не спалось. А почему не спалось? Где та веревочка, Иван Петрович, за которую дергать надо?
— Поищем, — откликнулся Кожохин. — Вы что сегодня делать хотели?
— С книжками возился.
— Да, — задумчиво произнес Кожохин. — Билеты вот еще смущают. На один поезд у Мокеевой и Назарова были взяты билеты. На одно число и в разные вагоны. Странно?
— Ты не торопись, — сказал Шухов. — Ты о главном думай.
— Не пойму я, где оно, это главное. Все утро думаю. Аквариум вот расколотили. Зачем?
— Старика Комарова хорошо прощупал?
— Скользкий он.
Шухов взглянул на часы.
— Мокееву-то к тебе доставят? — спросил он.
Кожохин кивнул.
— Так, может, пока суть да дело, мы навестим старичка? Тут ведь уже ничего все равно не высидишь. А с Комаровым побеседовать необходимо. Как-никак лицо заинтересованное.
Старичок пугалом торчал на пчельнике среди голубеньких ульев. Заметив гостей, он двинулся им навстречу, размахивая руками и бормоча что-то под нос.
— Видик у него любопытный, — усмехнулся Шухов.
Они подождали старика у крыльца. Комаров с ходу затянул слышанную уже Шуховым песню про горелый дом и убытки от пожара, которые, по его мнению, обязано покрыть государство. Кожохин нетерпеливо прервал его излияния, и старик перестал причитать. Глазки-льдинки вопросительно уставились на Шухова.
— Веди в горницу, дед, — сказал Кожохин. — Разговор к тебе есть.
Шаркая ногами по ступенькам, Комаров поднялся на крыльцо. В сенцах долго вытирал башмаки о половик. Шухов и Кожохин последовали его примеру. В обширной кухне у недавно выбеленной русской печи гремела ведрами крупнотелая старуха, жена Комарова. Комаров повесил свою широкополую зеленую шляпу на гвоздь. Шухов с нетерпением стал рассматривать печку, заглянул на полати, с которых гирляндами свисали связки лука. Потом взял в руки ухват на длинной палке. Комаров с женой следили за его действиями, не скрывая любопытства. Кожохин понимающе улыбнулся: не часто сейчас попадаются на глаза эти ставшие уже музейными штуки.
— Редкая вещь, — сказал Шухов, повертев ухват. — Люське бы его показать. Никогда ведь не видела.
— А и покажи, — откликнулась старуха. Она громыхнула заслонкой, взяла ухват, сунула его в раскрытый зев печи и легко вытащила оттуда ведерный чугун с каким-то варевом.
— Н-да, — крякнул Шухов. Старик и Кожохин уже прошли в горницу, он двинулся за ними.
В просторной комнате с темными иконами в углу главное место занимала высокая железная кровать со взбитыми подушками. Напротив диван. Посредине комнаты круглый стол, накрытый ковровой скатертью, стулья с гнутыми спинками расставлены возле свободных стен. Над кроватью фотографии под стеклом. Комаров, молодой, усатый, сидит. Рядом, положив ему руку на плечо, стоит жена. Голый мальчик, задрав одну ножку, лежит на животе. Снова Комаров и жена. Мальчику уже лет пять. Он сидит на коленях у матери в матросском костюмчике. Еще какие-то лица. «Живут, как в тридцатые годы», — подумал Шухов, усаживаясь и еще раз обегая взглядом комнату, лакированный красный платяной шкаф, стенные часы с медным маятником, витую этажерку с безделушками на полках, сундук, окованный блестящими железными полосами. Задрипанный вид хозяина всей этой благодати давно канувших в Лету времен плохо гармонировал с обстановкой квартиры. Шухов подумал, что старику больше подошла бы приказчичья поддевка и мягкие сапоги гармошкой. Может, и есть они у него, хранятся где-нибудь в нафталиновых глубинах сундука, пересыпанные для верности еще и махоркой. Может, надевает их старик в бессонные ночи и бродит призраком по дому, вспоминая то, что было и быльем поросло. Впрочем, чушь все это. Давно приспособился старик к современности. Медом торгует. Деньги на сберкнижке держит. Телевизора, правда, в квартире нет. Но и до этого дойдет. Сына вот женить надумал. А что за человек сын его? Где он, кстати?
Комаров поправил фитиль в лампадке, перекрестился истово и уселся на кончик стула, ожидая вопросов. Кожохин переглянулся с Шуховым.
— Говорите вы, Павел Михайлович, — сказал он. — Я еще утром набеседовался.
Шухов провел ладонью по узорчатой скатерти, разглаживая невидимые складки, прикинул, с чего лучше начать разговор, и спросил, как бы между прочим:
— Назарова давно знаете?
— А зачем мне его знать? Жил себе и жил… Ты мне скажи: за горелое кто платить будет? Аль самому мне прикажешь? Тут рублей на пятьсот ремонту будет.
— Насчет оплаты я вам ничего не скажу, — заметил Шухов. — Это не наша компетенция. Мы с вами говорим как со свидетелем по делу…
— Это как? — визгливо перебил его старик. — Какой я вам свидетель? Вы меня сюда не втаркивайте.
Разговора не получалось. Комаров увиливал от прямо поставленных вопросов, божился, кричал, требовал деньги на ремонт купленного дома, ругал милицию, недвусмысленно давая понять Шухову, что им с Кожохиным пора бы убраться из его апартаментов. И все-таки чувствовал Шухов, что не зря пришли они сюда, в эту горницу, пропахшую лампадным маслом. Старик Комаров знал о Назарове больше, чем говорил. Шухов встал, подошел к кровати, ткнул пальцем в фотографию мальчика в матросском костюмчике.
— Сын?
— Ну? — спросил старик, щурясь на следователя. — И что теперича?
— Где он?
— Нету, аль не видишь?
— Так куда он делся? Ведь он с вами живет. Ночевал где?
— Дома ночевал, — спокойно ответил старик. — А куда утром ушел, не ведаю.
На кухне вдруг что-то загремело, и в дверях возникло разгневанное лицо старухи.
— Да что же ты брешешь, старый греховодник? — запричитала она. — Напраслину на нас возводишь. В лес ушел Митька, по грибы. Еще до свету ушел.
Старик подпрыгнул на стуле, откуда только прыть взялась, закричал, забрызгал слюной, пошел на жену, размахивая руками. Она выдержала натиск, продолжая стоять в дверях несокрушимой крепостью. Шухов понял, что скандалы здесь — дело привычное, ждал терпеливо, не вмешиваясь. Кожохин смотрел на эту сцену с каменным лицом, слушал. И по мере того как услышанное усваивалось, лицо его делалось все сердитее. Когда супруги выдохлись, Кожохин открыл свой чемоданчик, достал бумагу и предложил хозяевам повторить показания.
