Я спустилась в холл, уселась на квадратный пуфик перед крошечным стеклянным столиком. Отсюда открывался чудесный вид на внутренний дворик отеля. Девушка, в строгой деловой форме поставила передо мной чашку капучино, вежливо улыбаясь. Она, наверняка моя сверстница, пронеслось в усталом мозгу.
Благодарю ее, и уясняю, то, что заметила еще вчера. Весь персонал рассматривает меня с интересом. Вчерашние официанты, бармен, тамада, а сейчас и эта милая девушка, которая принесла мне напиток. Зная систему этого бизнеса изнутри, понимаю, что за мной тянется шлейф сплетен. В их глазах я собой представляю воплощение настоящей золушки, и они пытаются рассмотреть счастливицу. Возможно, понять мой секрет. Только вот его нет.
Запахиваю кофту и погружаюсь в невесёлые размышления. Скорее всего в глазах этих работников я самый удачливый в городе человек. Только это не так. Я пленница, игрушка. Как ни банально распространённое выражение про золотую клетку, оказалось правдивым. Все вокруг было не ужасно, даже наоборот, красивый интерьер, вкусный напиток и Париж завтра.
Только почему у меня нет никаких эмоций? Почему я чувствую себя оболочкой, из которой вытянули все содержимое. Мне не хотелось смеяться, я не чувствую прелести этого напитка, нет желания бродить по улицам Парижа. Я просто сижу в полной эмоциональной тишине. Есть такое слово «прострация» — угнетённое, подавленное состояние и полное безразличие к окружающему. Вот именно его я бы применила к себе.
А что дальше я не знала. Должны же существовать в жизни хоть какие-то ориентиры. Какое-то направление, указывающее путь. А у меня сейчас нет. Нет ничего. Только выгоревшая душа.
Тут я почувствовала лёгкий шлейф запаха ментоловых сигарет, смешанный с французскими духами. Обернулась в ожидании увидеть носителя этого запаха. Видимо моё обоняние под воздействием стресса усилилось.
— Ну привет, Тамара. — Давно мы не виделись.
Напротив, меня стояла Алла. Стройная, сжимавшая ручки темно синей лакированной сумки. Ее белоснежные волосы переливались под выбивающимися из-под верхних витражей лучами утреннего солнца.
— Хреново выглядишь… Что, брачная ночь измотала тебя?
От ее наглости самоуверенности меня накрыло черной пеленой ненависти. Меня можно давить до определённого момента. Но потом я взрываюсь, никак не думая о последствиях взрыва. А сейчас я на такой грани, на которой еще ни разу не была. И увидеть перед собой эту холеную, самоуверенную стерву, слушать ее подколки выше моих сил. Не ей судить меня, и обсуждать моё состояние. Пусть идёт лесом, полем, к черту в зубы. Но меня не трогает. Я не в том состоянии, чтобы терпеть еще хоть одно надругательство. Даже от дочери всемогущего Ветрова.
— Не твоё дело. Грубо отрезаю, поднимаясь и планируя уйти.
— Он свадьбу, уверенна, не сможет пережить. Холодные глаза улыбаются, и смотрят на меня с превосходством.
— Кто именно? — я несу явную глупость, прекрасно понимая о ком, мы говорим.
Ее фальшивая улыбка выбивает почву из-под ног.
— Сержио. — Он тебя любил как ангела. — Ты казалась ему не такой, как все. — Ну что ж теперь оценит ваше шикарное торжество. — Твои слезы во время вручения подарка, ролики уже гуляют в интернете.
Блондинка даже градус улыбки не понизила. Смотрела на меня с этим снисходительным выражением, насмехаясь.
— Красивая церемония кстати. Трогательная.
Я понимаю, что мне хочется ее убить, размазать по стене. Впервые в своей жизни я мечтаю с кем то расправится физически, уничтожить. Как они мне все надоели, люди без души. Я останавливаюсь и пристально смотрю в ее самодовольную физиономию.
— А с чего вдруг такая забота о Сергее.
Чувствую… вот сейчас она получит всю порцию заслуженного презрения. Прикрываю глаза, на секунду, собираясь с мыслями. Глубоко вздохнув в упор, смотрю на застывшую, от моей наглости, Аллу.
— Или ты сама лично не помогала его убивать? — Уродовать и садить в подвал к твоему папаше?
С удовольствием отмечаю ее мёртвую бледность, проступающую на щеках.
— Может поэтому он тебя не смог полюбить, потому что знал, ты первая, кто ему в спину нож воткнёт?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Не понимаю, о чем ты…
Она растеряна, и смотрит на меня в недоумении.
— Ну и дура…
Видя ее реакцию, понимаю, в самом деле она пребывает в неведенье.
— Попроси у своего отца записи, с подвала, где пытали твоего Сержио и приговорили к смерти. — Не собираюсь с тобой общаться, но ты задай этот вопрос отцу. — Пусть объяснит. — А потом подумай, что за любовь у тебя такая. — Любить, но позволять кому-то убивать любимого человека.
Я замолчала, тщательно пережёвывая следующую фразу.
— Или это у вас семейное. — Тогда не стоит искать себе мужчину, сразу ищи рабское существо, которое будет подхалимом твоего папеньки.
Мне было все равно на взгляды окружающих, на последствия. Терять по большому счету нечего. У меня полный анабиоз. Но пусть знает пусть ощутить хоть подобие той боли, которую терплю я.
Она догнала меня на лестнице, цеплялась за плечи и за материю свитера.
— Это правда, то, что ты говоришь?
Я улыбнулась устало.
— А ты как думаешь? — Зачем мне тебе врать. — Конечно правда. — Открой свои кукольные глазки. — Посмотри на реальный мир. — Твой отец объявил охоту за Седым, наказывая его за твою поруганную честь. — Он, наверное, его бы и убил… — Но только тот вырвался. — А теперь ты гуляешь на этой красивой свадьбе.
— Это ты его спасла?
Я горько усмехаюсь, и вижу, что ее глаза слегка увлажнились и лихорадочно блестят.
Возможно, она действительно его любила, может радоваться этой свадьбе, как возможности начать все сначала. Только вряд ли Седой простит ей поступки отца, а мне моё предательство. Мне вдруг становится жаль ее, как-никак у нас общее горе на двоих.
— Главное, что он не умер, успокойся.
Она не верящее смотрит на меня.
— Где он… Задаёт она вопрос, на который я не знаю ответ.
— Самое главное он жив, и не в подвале твоего отца, — отвечаю я абсолютно беспристрастно и ухожу, оставив ее переваривать случившееся.
Книга2. Часть 6. Я понимаю, Валик уже не может без меня
«Но что же ты творишь, творишь, со мной, Париж?
За тобой летят одинокие тучи.
Но что же ты творишь, творишь, со мной, малыш?
Когда ты где-то рядом мне гораздо лучше.»
Париж мне понравился. Несмотря на внутреннее состояние, все же я была живым человеком. Поездка позволила сделать простой вывод — больше всего я люблю путешествовать. Узнавать новое, расширять кругозор, испытывать приятные, свежие эмоции. Не оценить красоту и историю Франции было невозможно. Даже в этом Даневич был последовательным. Привезти меня в самое романтичное место мира, покорить здешними красотами. Что может больше впечатлить девятнадцатилетнюю девушку?
Мы посетили почти все основные достопримечательности. И все свободное время гуляли по разным улочкам. Самая запоминающаяся поездка, лично для меня, была конечно же посещение Лувра.
Там я увидела Мону Лизу. Икону изобразительного искусства. И даже не было ожидаемых очередей. В музее для этой картины было отведено особое место в большом зале, где как оказалось, ее держат за бронированным стеклом. Я была поражена именно этой деталью. Картина взаперти. У меня появилось стойкое ощущение, что ее создатель обрёк женщину, изображённую на ней, навсегда быть заключённой в этом холсте. Меня передёрнуло от этих мыслей, и я попросила Валентина уйти отсюда.
Больше всего мне понравилась довольно мрачная картина «Орфей, ведущий Эвридику из преисподней».
Валентин не понимал моего восторга. Пришлось объяснять, что меня всегда привлекали легенды больше, чем картины. А это самое что ни наесть воплощение древнего мифа.
Лесная нимфа Эвридика была покорена музыкой и пением влюблённого в неё Орфея, согласилась стать его женой. Когда нимфа с дриадами танцевала в роще, её ужалила смертельно змея. Потерявший жену Орфей был безутешен. Он решил отправиться в подземное царство, и вымолить у Аида отпустить Эвридику с ним. Его музыка помогла ему убедить царя подземного мира. Лишь одно условие было выдвинуто легендарному певцу: не оглядываться — иначе Эвридика умрёт. Но он не вытерпел. Он повернулся удостовериться, что любимая следует за ним, и лишился Эвридики, теперь уже навсегда.
