Читаем без скачивания Сто поэтов начала столетия - Дмитрий Бак

Константин Кравцов

или

«…есть, пойми, узкий путь…»

Из немалочисленного хора современных поэтов, сопричастных христианской (православной) риторике, топике и проблематике, Константин Кравцов выделяется достаточно резко. Напрашивается апофатическая логика, рассуждение от противного. Не впадает Кравцов в сусальное благочестие, не занимается схоластической эзотерикой, не соскальзывает к назидательному тону, не проецирует религиозные универсалии на техногенные и иные коллективные травмы, наконец, не пытается приспособить христианские ценности к профанному сознанию мирянина и атеиста, – всего этого вокруг сегодня пруд пруди.

Человек, живущий внутри не только религиозного, но и повседневного богослужебного опыта, ориентируется на свое непосредственное восприятие, никому из непосвященных ничего не разъясняет. Иногда пропущенные объяснения восполнимы достаточно легко.

Ангел-хранитель больниц и гимназий,вот твои ветреные хризантемы:залиты солнцем губернских оказий,рельсы по воздуху тянутся, где мы

кто это «мы»? неуместные сидни,прах на спирту, отморозки и лохи:спим на ступенях, и лествицы сини,рельсы струятся, и радуют крохиТрапезы светлой, весны Твоей звенья,Город в посмертных промоинах зренья

Каждый, кто слышал (хотя бы из «Преступления и наказания»!) о воскрешении Лазаря, все, кто знает, в какую седмицу Великого поста бывает Лазарева суббота, без труда поймут, например, почему в стихотворении упоминаются больницы. Бывают случаи посложнее: не ведающие о труде кн. Евгения Трубецкого о русской иконописи под названием «Умозрение в красках» имеют права не понимать мотивного ряда одноименного стихотворения:

Отключиться, все окна свернуть,проступить, как, не зная износа,беззаконный тот шелковый путь:парадиз, что открылся без спросав льдистых красках над снегом по грудь.

Как рождается это внятное лишь северному народу контрастное сочетание льдистого сумрака пейзажей и яркого многоцветья священных изображений – вот в чем вопрос! «Северные» мотивы занимают в отточенной лирике Константина Кравцова место не случайное. «Тундра», «ягель» и иные приполярные атрибуты свидетельствуют не только о повседневном и символическом, ментальном опыте поэта-северянина, эти образы сопряжены с лагерным насилием, которое, в свою очередь, опосредованно связано с насилием, описанным в евангелиях, преодолимым и преодоленным, оставившим зримый след в реликвиях (из них особенно усердно упоминается Туринская Плащаница). «Далековатые» уподобления (холод – реликвия – унижение тела и души), повторяясь, облегчают «обычному» читателю путь к постижению кравцовских строк:

При слове север сердце воскресает,а почему – не знаю. Приглядись:вот в сумерках блестит грибная слизь,а дальше все земное вымирает,уходит, не спросясь, и вот лишь слово:и верую, и сев пребудут в нем,и верба, развернувшаяся снова –там, на ветру, во Царствии Твоем.

А вот иной пример – невынужденной зашифрованности, которая может отступить, если, скажем, читателю известно, что Секондо Пиа – фотограф, впервые запечатлевший Плащаницу, а выражение «смерть автора» отсылает к работам французских интеллектуалов Ролана Барта и Мишеля Фуко:

– А смерти автора, кстати,радовались и раньше: один иерейврал о похоронах Лермонтова:Вы думаете, все тогда плакали?Никто не плакал. Все радовались.– Что нам до поля чудес, жено?но спит земля в сияньи голубом,те залитые известью ямы шаламовские,ученики в Гефсимании (в паузе слышно,как в детской дребезжат стекла вослед трамваю)есть, пойми, узкий путь, –узкий путь, а с виду безделица:звон каких-нибудь тамсеребряных шпор, когда ни одна звезда,когда звезды спали с неба как смоквыи небо свилось как свиток, как тот сударь,и лишь тахрихим, та холстина в опалинах(в паузе – отрывок блатного шансона,проехавший мимо), и подумать только:какой-то там фотолюбитель,какой-то Секондо Пиа.

Степень затемненности/просвещенности зависит не только от осведомленности читателя в тонкостях притчи о мытаре и фарисее и в значении слова «хамсин» – умерщвляющий жизнь южный ветер, в Египте становящийся северным (дующим с севера, но несущим все ту же сушь), а в российских пределах тоже превращающимся в ветер с севера, но несущий уже не зной, а снег. Не только эта осведомленность отмечает разные степени проникновения в смысл, но само умение читателя воспринимать поэтический текст как нечто многослойное и многосмысленное, взывающее к встречной умственной и моральной работе. Иначе, по Константину Кравцову, и быть не может в подлинной поэзии.

Январь. М.: Э. РА, 2002. 79 с.

Беспутный наш снег… // Октябрь. 2002. № 6.

Парастас. М.: АРГО-РИСК; Тверь: Колонна, 2006. 56 с.

Салехард // Знамя. 2006. № 4.

Парастас // Интерпоэзия. 2007. № 1.

Дым Отечества // День и ночь. 2009. № 5–6.

Рождение воздуха // Знамя. 2009. № 10.

Аварийное освещение / Предисл. Н. Черных, С. Круглова, Л. Костюкова. М.: Русский Гулливер, 2010. 64 с.

«Частичные галлюцинации» и др. // Волга. 2010. № 3–4.

Из цикла «На длинных волнах» // Новый мир. 2012. № 9.

Сергей Круглов

или

«Проснешься ночью оттого, что душа плачет…»

Немало мы перевидали в последние десятилетия христианской поэзии, ранее наглухо запрещенной. Есть духовная поэзия, создаваемая как насельниками монастырей и служителями храмов, так, зачастую, и мирянами-интеллектуалами.

Творения, принадлежащие к духовной поэзии, созданы по старым лекалам вероучительных текстов, предельно близких тем, которые используются по прямому назначению непосредственно в церквях и обителях.

Есть также поэзия религиозная – ее обычно создают миряне, особенно остро переживающие собственную воцерковленность. В религиозной поэзии легко усмотреть две разновидности: условно говоря, философскую, погруженную в мистику творения, пророчества и откровения, и (терминология столь же условна) назидательную, непрерывно сличающую живые думы, чувства и поступки человека с непреходящим, заповеданным нравственным идеалом. Последняя разновидность религиозной поэзии в постсоветское время, когда исчезли запреты прежних лет, нередко выглядит особенно ущербной. Столько здесь бывает ложного пафоса, картинной возвышенности чувств и дум, а главное – случаев моральной предрешенности любой жизненной коллизии! Коль скоро верно учение – значит, на все вопросы существуют заготовленные ответы, праведность заранее отделена от греха, остается только поместить в кроссворд слово с нужными литерами внутри, подставить вместо переменной нужную (и заранее известную) нравственную величину.

Все описанные изводы христианской поэзии достаточно рискованны, обречены существовать на грани возможного. Коли мирянин – почто идешь на заказанную тебе территорию служения, требующего специального духовного посвящения? Коли лицо духовное, тем более – к чему стремишься к неканоническим способам общения с паствой? Вовсе ведь необязательно видеть в окормляемых верующих еще и читателей – нет ли тут гордыни и уклонения от смирения?

Поэзия Сергея Круглова – случай совершенно особый, хотя и не вовсе уникальный – вспомним, например, лирику о. Константина (Кравцова). О. Сергий (Круглов) рискует на всю катушку: мало того, что он прибегает к необязательным и сомнительным для духовного лица способам высказывания, его стихотворчество к тому же совершенно избавлено от благостной возвышенности тона и заведомой рецептуры человеческих поступков. Это поэзия человека, прочно и навсегда поставившего себя на одну доску с читателем, способного прислушиваться к собственным сомнениям, сомневаться в самих устоях веры, терпимо относиться не только к проявлениям иной религиозности, но и к нередкому отсутствию в окружающей повседневности даже намеков на спиритуальные эмоции и интуиции сверхличного, трансцендентного. Круглов начинает со сравнения поэзии и церковного служения:

У поэта умер читатель.Блюдися, о иерее! Не сравнивай(И тебя, глядишь, не сравняют):У поэта читатель –Вовсе не то, что у священника прихожанин.

Когда священник прихожанина отпевает –Он входит за ним в вечную память,И выходит, и может войти снова:За все это батюшке, глядишь, еще и заплатят.Когда поэт читателя хоронит –Остается ему кругом должен…

Мало того, что сравнение не в пользу поэзии, совмещение обеих культурных практик чревато двуличием и раздвоением личности. Дело даже не в поэзии как таковой. Интеллектуал, принесший с собою под церковные своды светскую привычку к чрезмерному раздумью, воздвигает на собственном пути почти непреодолимые препятствия: