Подобных выше приведенных секретных документов Лемке в 841-страничном своем «Дневнике» приводит бесчисленное количество, и он побил, я полагаю, рекорд в отношении обилия и разнообразия доставлявшихся шпионами документов.
В «Дневнике» не говорится, для кого они предназначались. Трудно поверить, чтобы эти документы нужны были Лемке как историку и автору «Дневника», как он говорит на 283-й его странице. Слишком велик был риск, сопряженный с собиранием документов, что ясно сознавал и сам Лемке, говоря на 543-й странице «Дневника»: «Чую что-то недоброе, надо беречься».
Будучи связан, по его собственным утверждениям, с социал-революционерами, социал-демократами, возможно он был политическим шпионом, на что указывает его физическая, хотя и беспричинная ненависть к государю императору, к имени коего он прибавляет даже ругательные эпитеты (с. 619).
Это предположение находит себе косвенное подтверждение и в факте ознакомления Лемке с секретной запиской Департамента полиции «О Земском и Городском съездах Союзов» и близко к ним стоящих: Терещенко и Шликевича. Они, по словам Лемке, ее не знали, несмотря на вообще большую осведомленность Терещенко (с. 774). Следует также иметь в виду, что сам Лемке и Терещенко значатся вообще в списке масонов Н. Свиткова на страницах 26-й и 30-й.
Фраза Лемке по поводу наступления Юго-Западного фронта: «Немцы все узнали заранее и везде, по-видимому, приготовились» (с. 296), заставляет предполагать в нем и военного шпиона. Не будет большой ошибкой считать Лемке и политическим, и военным шпионом, полагавшим на военных неудачах России построить новое ее политическое будущее. Недаром же его обширный «Дневник» был выпущен в свет в 1920 г. государственным издательством большевиков.
Инициатива изгнания Лемке из Ставки принадлежит штабу Северного фронта. Когда в его контрразведывательном отделении собралось достаточно агентурных данных против Лемке, то я, как исполнявший должность 2-го генерал-квартирмейстера, его поручил начальнику разведывательного отделения Северного фронта полковнику Рябикову запросить данные о нем в Ставке.
Для характеристики наивности чинов ее в смысле охраны секретов я приведу следующие выписки из «Дневника» Лемке, касающиеся этого запроса: «При раскладке бумаг по делам» натолкнулся (Лемке) на телеграмму Ассановича начальнику разведывательного отделения штаба Северного фронта полковнику Рябикову, посланную в Псков 6 февраля (1916): «В должности переводчика состоит штабс-капитан в распоряжении полковника Носкова по делам печати. Слова в кавычках… зачеркнуты. Очевидно, это обо мне. Когда я спросил Ассановича, что это значит, он, вспыхнув, сказал, что это не обо мне и, взяв телеграмму, разорвал ее. Чую что-то недоброе, надо беречься» (с. 542–543).
Хотя Лемке и был спугнут как шпион после 4,5 месяцев работы в Ставке (с 25 сентября 1915 г.), но до 2 июня, когда он ушел из нее, т. е. в течение еще четырех месяцев он продолжал интенсивно работать по собиранию секретнейших документов в Ставке. Базировался он в этом преступном деле прежде всего на доверии к нему генерала Пустовойтенко, а через него и генерала Алексеева.
Вскоре после запроса полковника Рябикова я получил частное письмо от генерала Пустовойтенко с просьбой сообщить ему факты, порочащие Лемке. Невзирая на добрые между нами отношения по прежней службе в штабе Варшавского военного округа, я довольно сухо ему ответил, что данные имеются для начала дела, т. е. его разработки, а если бы были неопровержимые, порочащие Лемке факты, то я тогда просил бы Ставку ликвидировать это дело с согласия, конечно, начальника штаба Верховного главнокомандующего.
Это обстоятельство не заставило, однако, Ставку насторожиться, наоборот, судя по «Дневнику» Лемке, в главных руководителях ее встретилось самое упорное сопротивление для ликвидации этого позорного дела. Лишь вмешательство дворцового коменданта, генерала Воейкова, в целях охраны государя императора заставило Ставку после долгих препирательств с «жандармами» уступить и откомандировать Лемке в Главное управление Генерального штаба.
Надо отдать справедливость, что Ставкой все же принимались меры для охраны государя императора, но лишь после вмешательства в это дело штаба Северного фронта. Так 8 марта 1916 г., т. е. месяц спустя после первого его запроса о Лемке, последний пишет в «Дневнике»: «Сегодня, чтобы во время доклада Алексеева (государю императору) удобнее было удалить из большой комнаты генерала Залесского, Ассанович просил выйти и меня. Таким образом, я лишаюсь возможности слышать доклад и реплики Николая» (с. 619). А на другой день говорится, что «доклад царю обставляется все большей тайной; приказано никого не допускать входить в соседнюю комнату, а Ассановичу, Пиковскому, Корзуну и Кудрявцеву уходить в другое место и дверь из журнальной комнаты запирать на ключ» (с. 622).
Еще месяц спустя 12 апреля у генерала Пустовойтенко и Лемке происходит такой разговор: «Еще в феврале (1916 г.), – говорит генерал Пустовойтенко, – начальник разведывательного отделения Северного фронта полковник Рябиков, а теперь наш полковник Озеровский (начальник контрразведывательного отделения Ставки) сообщили, что вы (Лемке) печатались в каком-то журнале социал-революционной партии… “Былое”… Я знаю, что вы теперь держитесь так, как и надо держаться в мундире; знаю, что и в прошлом у Вас не было никаких собственно партийных связей, и так как, однако, мне надо выдержать объективный тон, то я потребовал, чтобы Озеровский представил мне более точные данные. Вот чем они, мерзавцы, занимаются, вместо того, чтобы ловить шпионов». На вопрос Лемке, грозит ли ему какая-нибудь неприятность, генерал Пустовойтенко отвечает: «Ровно никакой, пока я здесь. будьте совершенно спокойны» (с. 746).
Здесь характерен не только разговор человека, стоящего во главе контрразведки Ставки, с подозреваемым в шпионстве его подчиненным, притом в период только начавшейся разработки о нем, но и эпитет «мерзавцы» по адресу чинов контрразведки только потому, что они нелицеприятно исполняли свой тяжелый долг.
Не менее показателен и разговор генерала Алексеева с Крупиным по делу Лемке, помещенный под датой 19 апреля 1916 г.
«Крупин говорил с ним (генералом Алексеевым) издалека о слежке за мной контрразведывательного отделения. Алексеев был вообще возмущен работой жандармов; говорил, что они пересадили в контрразведку политический сыск, совершенно не способны отказаться от него и даже провоцируют, считая это лучшим способом уловления. Я могу быть спокоен, меня не выдадут» (с. 766).
Интересно сопоставить эту лестную для Лемке аттестацию генерала Алексеева с помещенным ниже заявлением самого аттестуемого.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
