лишь немцам, которые злы на меня, ибо я перестал на них работать. Неужели и в нашей разведке завелись немецкие агенты?..» — Яков Христофорович? Это Карахан из Наркомпндела… Да, добрый день… Я знаю, они мне уже звонили, я, естественно, направил их к вам, это же не наша проблема… Хорошо, согласен, но я звоню вам сейчас совсем по другому вопросу… — Карахан выдержал паузу, взглянул на Рейли. Сидней был невозмутим. — Тут по нашим каналам прибыл один товарищ, он говорит, что у него есть послание от вашей жены… Да, из Англии… Вы говорите по-русски?
Рейли кивнул. Карахан передал ему трубку.
— Здравствуйте, Яков Христо-фо-ро-вич, — с акцентом и растягивая отчество Петерса по слогам, проговорил Рейли. — Я привез запи-соч-ку ог вашей супруги и дочери. Они передают вам большой привет и другие пожелания. При встрече я готов ее передать вам… Да, и рассказать вам о последней встрече с ними… Я встречался несколько раз… Па-жалюс-та! Я буду тогда телефонировать… — записывая телефон Петерса, радостно проговорил Рейли. — Спа-си-бо!
Pейли положил трубку, с благодарной улыбкой посмотрел на Карахана.
— Спасибо, Лев Михайлович. Петерс будет вам весьма признателен.
Несколько секунд они молчали, изучающе глядя друг на друга, но Рейли уже почувствовал: они договорятся.
— По-моему, мы недоговорили, Лев Михайлович, — первым нарушил молчание Сидней.
— Вы считаете, у нас еще есть темы для разговора? — удивленно спросит Карахан.
— Конечно, — улыбнулся Рейли.
14
Третий визит после приезда в Москву Рейли нанес Каламатиано. Они были знакомы давно, и «Кен — нежная душа», как звал его Сидней, сразу же полюбился отчаянному авантюристу, которого грек немало консультировал по юридической части торговых сделок, ибо хорошо знал российские законы, в которых англичанин был не очень силен.
Ксенофон Дмитриевич на первых порах помогал Рейли совершенно бескорыстно, не требуя даже комиссионных за свои консультации, а Сиднею, любившему жить на широкую ногу и сорить деньгами, их всегда не хватало, чтобы щедро отблагодарить русского грека, которого он сразу же зачислил в свои лучшие друзья. Это Рейли ничего не стоило и явилось началом странной дружбы меж людьми весьма на первый взгляд несхожими. Даже проницательный Ликки, многое знавший о Рейли, советовал своему соотечественнику держаться от него подальше, но что-то притягивало Каламатиано к беспутному Казанове, не имевшему ни руля, ни ветрил. Так целомудренного юношу влечет красота и распущенность гризетки. Но Рейли, ко всему прочему, обладал безудержной отвагой и смелостью, которые подчас граничили с безрассудством, а порой он потрясал Ксенофона Дмитриевича столь тонким расчетом и дальновидностью ходов, что русский грек невольно изумлялся: он сам вряд ли бы додумался, несмотря на весь свой опыт и незаурядную деловую сметку. И все это легко, без противоречий уживалось в одном человеке, блиставшем яркой актерской игрой на российских жизненных подмостках.
Но и Сиднея притягивал Каламатиано. Капризная губка, застенчивый румянец на щеках, упрямое молчание человека, не умеющего лгать, в то время как для Рейли легче было соврать, чем сказать правду. Эта прямота и искренность столь же сильно потрясали Сиднея, как его буйная фантазия — Кена, а нежная, бескорыстная душа грека трогала англичанина до слез. И дружба между ними завязалась как бы сама собой, соединив достоинства одного и недостатки другого. Они редко виделись, но всегда помнили друг о друге, и каждый раз встречались, как пылкие братья.
Полярность характеров помогала им и в деле. Именно Рейли договорился о закупке большой партии американских автомобилей для российской армии, Красного Креста и губернских земств и попросил помощи Каламатиано. Авторш ст последнего был достаточно прочен в России, и они оба неплохо заработали на этой крупной сделке, договорившись и впредь вместе сотрудничать на российском рынке, но началась война, и пути их временно разошлись. Теперь, вернувшись в Россию, Рейли тотчас вспомнил о Ксенофоне, поэтому, выйдя в половине четвертого из Наркоминдела, он отправился в американское консульство, уже зная о новой должности старого друга, но его там не застал. Девитт Пул в одиночестве потягивал свое виски: повод был весьма печальный: 4 мая после затяжной болезни скончался его друг и начальник, генконсул Мэдрин Саммерс.
— Ксенофон был с утра, — сказал Девитт, — мы вместе отправляли тело Мэдрина в Мурманск.
Рейли знал Саммерса. Тот был довольно тесно связан с разведкой, как Пул, но все, кто его хоть раз видел — доброе лицо Санта Клауса с мягкой, застенчивой улыбкой, даже предположить не могли что-нибудь подобное. Но именно Саммерс, как позже узнал Каламатиано, уже поздней осенью 1917 года установил связь с оппозиционно настроенным донским казачеством, именно он добился расширения штата московского генконсульства и организации Информационного бюро, которое взяло бы на себя функции разведки. Ксенофон всегда полагал, что это инициатива Пула, который, как оказалось, был лишь добросовестным исполнителем, а истинный творец и руководитель этого проекта скромно оставался в тени, застенчиво улыбаясь и поддакивая Пулу. Когда Девитт рассказал об этом Каламатиано, он несколько минут не мог проронить ни слова, настолько велико было потрясение.
Сидней знал Саммерса чуть больше и поэтому с радостью согласился помянуть старину Мэдрина. Теперь Пул становился генконсулом. Прибывший на похороны посол США Дэвид Френсис сообщил, что этот вопрос уже согласован с Госдепартаментом. Последние три месяца, когда Саммерс болел, Пул (фактически исполнял эти обязанности.
Выпив стаканчик с Девиттом по столь грустному поводу, Рейли отправился домой к другу, которого ему не терпелось увидеть.
Они встретились восторженно, обнялись и расцеловались.
— Цени! Только что с поезда и сразу к тебе! Наслышан о твоем Бюро и рад, что ты на время отвлекся от скучного бизнеса! — тотчас громко заговорил Рейли. — Ты помнишь, я же тебе все это напророчил! Помнишь, что я сказал твоей сестре Дагмаре?
— Говори потише, жена себя неважно чувствует…
— Извини, — переходя на шепот, продолжил Рейли. — Год назад в это же время, в мае, я в твоем присутствии сказал Дагмаре, что в тебе пропадает великий шпион, а Дагмара засмеялась и сказала, что Кен никогда этим гнусным делом заниматься не будет. И что теперь? А? Что теперь?!
И Рейли снова заключил Каламатиано в свои объятия.
— О чем ты наслышан? Какой великий шпион'? Куда тебя опять понесло?! — удивился Ксенофон Дмитриевич, придя в некоторое смущение.
— Понесло тебя, мой друг. Как сказал один мудрец: вся жизнь — игра, а люди в ней актеры! Собирайся, поехали, нас ждут!
— Куда? Я не могу. Жена не очень хорошо себя чувствует…
— Это пройдет. Все женщины, выйдя замуж, сразу же начинают чувствовать себя скверно, привыкай,
