вызвал к себе Петерса и сразу же выложил ему свой недавний разговор с Троцким: американцы организовали в Москве целую секретную службу под вывеской Информационного бюро при генконсульстве США и одних усилий его Военконтроля не хватит, чтобы держать это Бюро в поле зрения. Наркомвоенмор запросил содействия, и чекистам необходимо тоже подключиться, дабы эта деятельность не превратилась в серьезную угрозу для безопасности Советской власти.
— Тебе что-нибудь говорит это имя: Ксенофон Дмитриевич Каламатиано? — спросил Феликс Эдмундович.
— Знаю только, что он руководитель этого Бюро, бывший торгпред одной американской фирмы, — ответил Петерс. — Давно живет здесь.
— Ты деликатно займись этой фигурой, — сказал Дзержинский. — Подключи Манцева из Московской чрезвычайки. Каламатиано наполовину грек, наполовину русский, действительно коммерсант в прошлом, связи у него обширные в деловых российских кругах, и охват деятельности может быть огромный. Как бы мы тут не проморгали джинна из бутылки. Когда капитал работает на разведку, это опасно.
Петерс вздохнул, взлохматил свои густые черные волосы, стараясь взбодриться.
— Я понимаю, работы невпроворот, но что делать, Яша. Я говорил с Ильичем, он дал добро на расширение чрезвычайки, и свою контрразведку нам создавать придется, в том числе и международный отдел. Не в том виде, в каком он существует под руководством этого эсера Блюмкина, а настоящий. Антанта не простит нам измены. Интервенция начнется, а сначала они наводнят Москву своими агентами. Впрочем, их и без того здесь полно. Но уж коли американцы заводят свою секретную службу, а денег у них хватит, чтобы поставить ее на широкую ногу, то надобно и нам не дремать. Троцкий с ним встречался, с этим Каламатиано, и сказал: умен, напорист и осторожен. Он даже высказал предположение, что грек давно служит в разведке, но был просто законсервирован. Ты знаешь, есть такие специальные агенты, которые лет десять живут сами по себе, занимаются совсем другим делом, а потом, в экстренных ситуациях, их запускают вдело. Каламатиано вполне мог быть таким агентом. — Дзержинский на мгновение задумался. — Мы пока здорово проигрываем в этих вопросах. И не только иностранным разведкам. Проигрываем даже своим. А мы обязаны работать с опережением. Я тут кое-что задумал в плане контршагов, но тебе поручаю прямо с сегодняшнего дня взять этого грека в разработку. Из наших привлекай кого захочешь. Договорились?
Петерс кивнул. Разговор был закончен. Яков Христофорович вышел из кабинета Дзержинского и натолкнулся в приемной на комиссара Латышской стрелковой дивизии Карла Петерсона. Они хорошо были знакомы еще по дореволюционной работе в Ригс, и Петерс удивился, увидев Карла в ВЧК.
— Ты что, к нам переходишь? — спросил Петерс.
— Не знаю. Феликс зачем-то вызвал, — уклончиво ответил Карл.
Входя в кабинет Дзержинского, Петерсон и на самом деле не знал, зачем он срочно потребовался Дзержинскому.
— Карл Андреевич, ты старый большевик, поэтому я не буду ходить вокруг да около, — пригласив гостя присесть, сразу же начал Дзержинский. — Революционная борьба обостряется, ты все это знаешь, и мы не можем ждать, когда враги нас возьмут за глотку. Мы их должны схватить первыми. Полком кремлевской охраны командует у тебя Эдуард Платонович Берзин. Это надежный человек?
— Пока сомневаться в нем не приходилось, — поразмыслив, ответил Петерсон.
— Я хочу затеять тут… — Дзержинский хотел сказать «одну игру», но сдержался. Петерсон хоть и свой, но все равно ему ни к чему знать лишние подробности. — Я просто хочу спросить: ты с обстановкой в общих чертах знаком?
— Знаю, конечно, Феликс Эдмундович!
— Ну вот, поэтому объяснять тебе ситуацию нечего: рано или поздно, но Антанта интервенцию начнет. А первыми ее начинают, сам понимаешь, разведчики, засланные сюда диверсанты всех мастей. И в Москве таковых скопилось уже достаточно. И опять же, понимаешь, что самый первый удар будет нанесен по Кремлю. — Дзержинский достал папиросы, закурил, протянул пачку Петерсону, который, услышав последние слова, нахмурился. — Речь здесь не о том. что я или мы не доверяем твоему Берзину, который командует полком, охраняющим Кремль. Мы доверяем. Но и предупреждающие шаги должны делать. Словом, мне нужен толковый человек, надежный, проверенный, гибкий, настоящий чекист, которому я бы мог доверить одно важное секретное задание. Мне нужен такой человек из твоего кремлевского полка, чтоб он знал людей, обстановку, но работал бы на меня. Ты понимаешь, что я хочу?
В глазах Дзержинского вспыхнул огонек азарта.
— Отчего же не понять, — с акцентом ответил Петерсон, сохраняя бесстрастное лицо. — Есть у меня один такой человечек. Такой молодой плут, что ему хоть сейчас в цирке выступать.
— Плут мне не нужен, — нахмурившись, возразил Феликс Эдмундович. — Мне требуется, как я сказал, надежный человек, а не плут.
— Он надежный парень, я его давно знаю и могу поручиться, а плут — это… — Петерсон запнулся, подыскивая нужное слово. — Плут — это как прикрытие, способность что-то изобразить на лице и так далее.
— Как его зовут?
— Яков Шмидхен.
Дзержинский записал фамилию на листочке.
— Он Берзина знает?
— Нет.
— А кто из твоих хорошо знает Берзина? Петерсон задумался.
— Есть один. Он, по-моему, в Продовольственном комитете работал, а сейчас то ли перешел, то ли переходит в Военконтроль. Его зовут Бредис Фридрих Андреевич. Он из Ловоржской волости Полоцкого уезда Витебской губернии. Там мать у него одна только осталась, Юлия Григорьевна. Полковник, как и Берзин. На фронте командовал полком, был ранен в руку, лечился в госпитале, уволен в ноябре 1917-го. Он с Берзиным то ли из одних мест, то ли учились вместе. Такой высокий, крепкий мужик. Я откуда все знаю? Потому что разговаривал с ним, хотел к себе в дивизию перетащить, потому что сразу видно: военное дело знает, пороха понюхал достаточно. А он к тому времени уже устроился с работой… — рассказал Карл Андреевич. — Жалко, хороший офицер.
Дзержинский записал фамилию и кое-какие данные, что поведал Петерсон.
— Ладно, Бредиса я сам разыщу, а этого Яшу Шмидхена ты ко мне подошли, я с ним поговорю и, может быть, временно я его от тебя заберу.
— Пожалуйста, если для дела, — степенно выговорил Петерсон.
— Для дела, конечно, для дела, — кивнул Дзержинский. — Как в дивизии? Как настроение у солдат?
— Да как сказать, — замялся Петерсон.
— А ты говори, как есть. Все напрямую!
— Плохое тогда настроение, — ответил Петерсон.
— Почему?
— Мне вам рассказывать? — усмехнулся Карл Андреевич. — Если с продовольствием дела не наладим, разбегутся все к чертовой матери или того хуже — пойдут к тем, кто кормить будет. К белым на Дон.
— Что, агитаторы уже есть?
— Вот! — Петерсон вытащил из-за пазухи листовку и передал ее Дзержинскому.
Тот взял ее, сел, стал читать. В листовке был призыв переходить на
