Бобренок обошел кровать, но не сел на нее, снял трубку, послушал и, когда раздался гудок, положил на место. Занес в комнату чемодан, вытянул станок для бритья, поменял лезвие и направился в ванную, прихватив все необходимое.
Через несколько минут квартиру заполнил горьковатый запах кофе. Бобренок побрился, вошел в комнату свежий и энергичный, как будто сбросил с плеч многодневную усталость и забыл о предстоящих хлопотах. Толкунов сидел в той же позе под торшером, немного сгорбленный. Уловив запах кофе и одеколона, увидев чисто выбритого майора в расстегнутой гимнастерке, капитан блаженно потянулся, так, что захрустели суставы, несколько раз присел, разминаясь, и отправился в переднюю за сидором. Он пристроил его у себя на коленях и долго копался, вроде и не заглядывая внутрь, наконец вытащил пару темных нитяных носков и медленно натянул их на посиневшие от холода ноги. Как ни удивительно, а эта совсем простая акция будто подменила его — оказывается, носки сыграли тут решающую роль в поднятии настроения. Куда девались смущение и беспомощность капитана. Почувствовав это, он подтянулся, расправил гимнастерку под поясом и подошел к трюмо, преградив путь Бобренку. Постоял, внимательно разглядывая себя, по всей видимости, остался доволен собой, потому что по-молодецки выпятил грудь и поправил кобуру с пистолетом, потом, подумав немного, с явным нежеланием снял пояс с оружием и засунул под подушку. Теперь он окончательно занял себе спальное место, оглянулся на Бобренка, чтоб увидеть, как тот среагирует, но майор, всматриваясь в свое отображение, был занят исключительно небольшой царапиной на подбородке — вроде и не заметил маневра капитана.
Пани Мария пригласила их не в кухню, где стоял большой стол для обычной трапезы, а в свою комнату. Она, очевидно, придавала их первой встрече определенное значение, потому что поставила на стол парадный сервиз — фарфоровый расписной кофейник и такие же чашечки, не говоря уже о серебряном или, скорее, под серебро подносе и трех вышитых салфетках под блюдцами. Кроме всего этого, на столе больше ничего не было.
— Прошу вас, паны офицеры, извинить меня, — сказала она несколько манерно. — Сахара или вообще чего-то сладкого у меня нет. Вы уж простите, но при немцах ничего нельзя было достать, и сахар на «черном рынке» стоил бешеные деньги. Мы даже забыли его вкус, но, если уважаемые паны не против, есть немного сахарина.
Толкунов молча направился в спальню. Бобренок понял его.
— Сейчас... — сказал он, помешивая мельхиоровой ложечкой в чашке.
Пани Мария взглянула на него недоумевая, но в этот момент в комнате появился Толкунов с двумя бумажными кульками. Он поставил их на середину стола и заявил коротко:
— Вот...
Бобренок развернул кульки и спросил у хозяйки:
— Может, уважаемая пани найдет сахарницу? И еще какую-нибудь вазочку?
Пани Мария вытянула шею, с удивлением разглядывая полный кулек рафинада. Возразила:
— Но ведь, паны офицеры, такое богатство, и я не осмелюсь... Вам самим пригодится...
Толкунов усмехнулся и высыпал сахар из кулька прямо на поднос.
— Угощайтесь! — Он резким движением придвинул поднос к хозяйке. — Прошу вас.
Пани Мария засуетилась, достала из буфета сервизную сахарницу, начала собирать в нее кусочки деликатно, щипчиками, но Толкунов набрал полную пригоршню рафинада и высыпал в сахарницу, заполнив ее сразу наполовину, еще горсть — и сахар уже возвышался горкой, лишь тогда капитан взял щипчиками сразу два кусочка и бросил в чашку хозяйки. Пани Мария, судя по всему, хотела возразить — энергично замахала руками, но Толкунов бросил еще два — после этого, удовлетворенно хохотнув, сказал приветливо, чуть ли не нежно:
— Сами говорите, соскучились по сладкому.
Себе же положил лишь кусочек, отхлебнул, не ожидая, пока сахар растает, оглядел комнату и спросил:
— Вы, извиняюсь, одна живете?
— Одна.
— А муж?
— Нет...
— И не было?
— Почему же не было? Был, но вот уже год...
— Умер?
Пани Мария поставила чашку на стол и ответила просто, будто речь шла о совсем обычных вещах:
— Фашисты расстреляли.
Толкунов поперхнулся кофе.
— Вашего мужа? — переспросил он.
— Моего. Вышел и не возвратился. Фашисты часто брали заложников, вот мой Стефан и попал в облаву.
— Как так?
— А очень просто: за каждого убитого фашиста расстреливали заложников, и моего Стефана...
Толкунов поскреб подбородок и спросил:
— Ваш муж где-нибудь работал?
— На почте.
— И все равно?..
— Как видите...
— А вы ешьте печенье, — вдруг всполошился Толкунов и пододвинул к пани Марии кулек. — Вкусное, это нам с майором паек выдали.
Пани Мария взяла печенье осторожно, отставив зачем-то мизинец. Это, пожалуй, уже не раздражало капитана. Он, посмотрев на нее с восхищением, надорвал кулек и развернул его на подносе.
Бобренок тоже попробовал печенье. Кофе не очень понравился ему, да и разве может вообще быть вкусным эрзац, приготовленный черт знает из чего. Единственное утешение: горячий, сладкий, ты сидишь в хорошо обставленной комнате, на мягком стуле и пьешь эту эрзац-бурду не из алюминиевой кружки, а из чашки тонкого фарфора.
Майор поспешно допил кофе и демонстративно посмотрел на часы — до назначенного полковником времени он имел возможность часок поспать и после изнурительного дня грех было не воспользоваться этим.
Пани Мария сразу заметила его жест и отставила свою чашку.
— Паны офицеры, вероятно, устали, — сказала она, поднимаясь из-за стола. Бобренок тотчас последовал ее примеру. Но Толкунов продолжал сидеть, недовольно глядя на майора, и Бобренок прервал его демарш весьма прямолинейно:
— Пойдем, капитан, пусть уважаемая пани Мария отдохнет.
Хозяйка замахала руками, правда, не очень решительно, и Толкунову не оставалось ничего другого, как последовать за майором. Но, увидев две подушки под торшером, он сразу забыл свое неудовольствие, быстро разделся и нырнул под одеяло.
...Будильник звонил долго. Бобренок нащупал его, остановил и лишь тогда вылез из теплой постели. Толкунов уже стоял в брюках, нахмурившийся и какой-то отяжелевший от сна. Майор смерил его оценивающим взглядом, вдруг легко вскочил с кровати, присел несколько раз, выбрасывая вверх руки, этим сразу отогнал сон и побежал в ванную мыться.
Он подумал о том, что жизнь все же хорошая штука, когда спишь на свежих простынях, имеешь возможность почистить зубы, помыться с туалетным мылом и если путь тебе освещает модерновый торшер со шнурком-выключателем.
