Благодаря нарастающему разрыву между реальным сектором, по-прежнему исчисляющим свои показатели в рублях и обращением рубля в сфере, не включающей в себя производство, складывались ситуации, подобные описанным в монографии А.К.Ляско "Бартер в России: теория и практика": "В конце 1997 года Межведомственная балансовая комиссия проанализировала финансовую отчетность 210 крупных предприятий промышленности и транспорта, имевших наибольшую задолженность перед бюджетной системой. За период, охватывающий 1996 и 1 полугодие 1997 года, суммарная валовая выручка обследованных предприятий (поступления от реализации, включая косвенные налоги, а также от внереализационных операций) составила 319,3 трлн. неденоминированных рублей, из которых на денежную компоненту пришлось только 27 % (87,4 трлн. рублей). в то же время текущие требования по оплате труда, уплате налогов и отчислений во внебюджетные фонды (не включая накопленную задолженность, пени и штрафы) в совокупности составили 107,6 трлн. рублей. Таким образом, сумма требований работников и бюджета превышала денежный ресурс предприятий даже без учета задолженности перед поставщиками и прочими кредиторами. Другими словами, затраты предприятий находились на таком высоком уровне, что денежная выручка не покрывала даже части их производственных издержек".
Получалось, что жизнь производства, по-прежнему нормированная в рублях, стала идти как-то независимо от жизни денежных потоков. Идеологами реформ того периода предполагалось, что место рубля, оторванного от реальных материальных ценностей, от качественного содержания экономической жизни, займет доллар, по сути, столь же оторванный от реальной экономики в стране своего происхождения, но способный приобрести качественное наполнение, внедрившись в иную экономическую систему. Так же, видимо, планировалось, что оценка стоимостей, произведенная в рублях и трансформированная в доллар по рыночному курсу приведет к стабилизации мировой валюты на эту самую расчетную величину, исходя из которой и производилась "долларизация" экономики бывшего СССР. На практике получилось несколько иначе.
На формирующееся по своим, пока еще до конца не понятым закономерностям, российском рынке, в полном объеме проявился бартер, своего рода обмен качества на качество, без участия денежного эквивалента, что резко снизило ожидаемую емкость российского рынка для проникновения доллара. Ведь если на так называемых "сложившихся" рынках прямой товарообмен все же ведется приблизительно в ценовых соотношениях рынка денежного, то есть товар меняется на товар, но оба они имеют устойчивую цену, то на российском рынке, ввиду отсутствия сложившихся цен, движение товаров и услуг оказалось просто вне зоны действия как рубля, так и доллара. Надо сказать, при этом, что, например, в 1992 году доходность каждого доллара, вложенного в бартерный обмен на американском рынке, составляло от 10 до 15 %, то есть имела место небольшая "дедолларизация" американской экономики. Что же говорить о российской последнего десятилетия?
Какова доля бартера в отечественном товарообмене? А никто не знает. То же А.К.Ляско приводит в своем монографии следующую картину: "Экспертные оценки доли бартерных обменов в общем объеме сделок в российской экономике существенно расходятся между собой. Так, по различным оценкам, в 1996 году бартер охватывал от 34 до 80 общего оборота промышленных ресурсов. Подобный разброс может быть объяснен смешением бартера с другими видами неденежных расчетов. После того, как в 1997 году опросы Центра экономической конъюнктуры стали подразделять два вида бартера — простой натуральный обмен и бартер, относящийся к клиринговым схемам, — оказалось, что клиринг составляет 4/5 бартерных трансакций между промышленными предприятиями. Вместе с тем опросы "Российского экономического барометра", проводившиеся в начале 1998 года, выявили, что на долю бартера, осуществляемого без финансовых потоков, приходилось 62 % от общего объема бартерных сделок, в то время как бартер, сопровождавшийся финансовыми перечислениями, наблюдался только в 38 % случаев. Очевидное несовпадение данных: 38 % и 80 %,- можно объяснить значительным объемом двустороннего клиринга, то есть зачета встречных финансовых требований, возникающих между двумя предприятиями, который производится без использования денег. Однако в целом эти расхождения иллюстрируют сложность проблемы вычленения бартера из общего ряда неденежных обменов". Но поскольку перед нами не стоит задача исследовать бартер как таковой, а лишь более-менее ясно оценить степень обменов "качества на качество" без участия денег, картина вырисовывается весьма ясная. До 80 % ожидаемых объемов сделок на российском рынке прошли мимо доллара. Но в расчетной величине потребности российской экономики в американской валюте эти данные учтены скорее всего не были. Да просто не могли быть учтены.
Тем временем 1991 году к бартеру прибегали 60 % промышленных предприятий, на его долю приходилось 12 % объема поставляемых ресурсов. После того, как было отменено регулирование большинства цен и тарифов, характер и масштабы использования бартера изменились, но отнюдь не в пользу денежных расчетов. По данным "Российского экономического барометра", в 1992 году доля бартера прошла через минимум (4 %), а с весны 1993 года наблюдалась отчетливая тенденция к росту его присутствия в экономике. По данным опроса на основе выборки "Российского экономического барометра", проводившегося в рамках проекта Министерства экономики "Мониторинг состояния и поведения предприятий", в 1995 году для решения проблем снабжения к бартеру прибегали 62 % предприятий. Согласно данным РЭБ, доля бартерных обменов в экономике возросла с 6 % в 1992 году до 51 % по итогам 1998 года, причем темпы ее роста в этот период не обнаруживали никаких признаков замедления, после же кризиса, выпавшего на осень этого года, даже умозрительно, не прибегая к экспертным оценкам, можно видеть еще большее увеличение доли бартерных операций.
Весной 1997 года у трети предприятий доля бартера в продажах составляла от 30 до 70 % и еще у трети — свыше 70 %. Наиболее широкое применение бартера отмечалось в химии и нефтехимии (42 %) и в промышленности стройматериалов (38 %), далее следовали машиностроение (34 %), лесная и легкая промышленность (по 33 %) и пищевая индустрия (19 %). Обе группы данных наглядно показывают, как постепенно нарастающая неликвидность выпускаемой продукции заставляет производителей увеличивать долю бартерных сделок в общем объеме продаж.
То есть те отрасли, где навстречу выведению из оборота денежных ресурсов предприятий шло обесценивание основных фондов как за счет инфляционных механизмов, так и за счет физического износа необновляемых производственных мощностей, в массовом порядке выводили свои обороты не просто из рублей системы (что как бы планировалось с целью дальнейшего де-факто замещения рубля долларом), но вообще уходили от денежного обращения.
Эта ситуация не сказалась видимым образом на ходе и итогах приватизации. Скорее даже она облегчила приватизационные процессы, поскольку таким образом были сняты вопросы о том, почему предприятия продаются по цене, значительно ниже из собственных годовых балансов. Но поскольку расчеты между предприятиями велись в неденежной форме, балансы были достаточно мизерны для такого рода неудобных вопросов.
Ловушка оказалась в другом — приватизированные предприятия совсем даже не становились автоматически субъектами товарно-денежных отношений, аналогичных принятым в Северной Америке или Западной Европе. Приватизированные, они так и остались с теми же мизерными оборотами, какими располагали до приватизации. Более того, кризис 1998 года даже снизил эти обороты в денежном выражении. Таким образом денежная емкость российского рынка оказалась никоим образом не сопоставима с емкостью советского внутреннего рынка, в качественном измерении, повторим, оценивавшегося более, чем в половину американского. Годовой бюджет Российской Федерации, исчисленный в долларах по курсу Центрального банка, оказывается примерно в 50 раз меньше, чем бюджет США, доходы которого переваливают за 1700 миллиардов долларов. Разумеется, такая мизерная экономика не может сколь-нибудь существенно, качественно изменить ситуацию с обеспечением доллара.
Мы пришли к тому, что крушение системы "второго мира", как казалось, способное освежить и насытить новым качеством "первый мир", оказалось почти совсем бесполезно для стабилизации доллара, а с ним — и всей экономической системы Запада. Но эта ситуация начала менять качество самого доллара, то есть он сам, будучи количественной величиной, начал в силу своей всеобщности, всемирности, парадоксальным образом обретать некое качество — качество самой "вещной вещи".
