– А это дочь моя, Ольга Ивановна; она пожелала некоторое время пожить со мною, не расставаясь с родителем.
– Женщина!.. – просипел Комаров-Лович, отведя ротмистра в сторону и стараясь сделать так, чтобы Ольга Ивановна не слишком слышала весь их разговор. – Вы отдаете себе отчет?..
– Ольга Ивановна недавно лишилась матери, – невозмутимо ответствовал Страхов. – Ничего удивительного в том, что она желала бы оправиться от перенесенной потери и побыть немного под отцовским крылом.
– Какое, к ч-ч-ч-ч… кх! кх!.. Какое может быть крыло, если обстановка… В метрополии всего не знают, потому что не все докладывается господам газетчикам, по известной причине, но в штабе-то должны были вас оповестить об опасностях…
Наконец г-н полковник обрел дар внятной речи и, не стесняясь более присутствием Ольги Ивановны, взревел:
– Хороши мы все окажемся, если вместо выполнения боевой задачи только тем и будем заняты, что защитой наших прелестных дам! А? Это что, по-вашему, здесь – действующая армия или салон девицы Мордасовой для любительниц макраме?
Последнее г-н полковник произнес с очевидным отвращением – видимо, ничего менее привлекательного сейчас не пришло ему в голову.
– Ольга Ивановна и сама может за себя постоять, – молвил Страхов спокойно.
Полковник промокнул лицо платком с толсто вышитым вензелем.
– Делайте как хотите, на ваши риски, – сказал он наконец, отдуваясь, – но с первым же рейсом она отбывает на базу.
– Хорошо, – произнес ротмистр и поклонился, ничуть не взволнованный.
Ольга Ивановна между тем с интересом осматривалась по сторонам.
Пейзаж здесь был по преимуществу серый, серыми были и строения, и палатки – там, где не выросли еще дома; словом, не на чем глазу отдохнуть, разве что на господах офицерах, среди которых уже распространилась весть о чудесном явлении.
Желая поскорее увидеть дочь г-на Страхова, многие изыскивали себе неотложные дела в том районе, где находился ротмистр, и скоро уже Ольга Ивановна была изучена всесторонне. Господа офицеры нашли, что фигурка у нее прелестнейшая, чуть полноватая, но при такой гибкой талии и таких очаровательных локотках это, скорее, достоинство. Личико у нее было круглое, глаза как нарисованные – в салоне девицы Мордасовой любительницы макраме назвали бы их “кукольными”. Что до губ, то их кокетливый бантик взорвал сразу несколько сердец.
Когда ротмистр Страхов устроился в своем новом доме, господа офицеры быстро взяли привычку в свободное время прохаживаться мимо оконца, где имела обыкновение просиживать Ольга Ивановна с рукоделием в ожидании папеньки. Они останавливались поодаль, но так, чтобы Оленька могла их видеть, и принимали различные изысканные позы, какие диктовал им мундир.
Даже я (продолжал свой рассказ Егошин) грешным делом весьма много тренировался, чтобы предстать перед Оленькой в наиболее выгодной позиции, а именно – отставив левую ногу и чуть согнув правую, с левой рукой, свободно висящей вдоль тела, и правой, небрежно касающейся талии. Эта фигура лучше всего смотрится, если стоять вполоборота, вот я и высчитывал оптимальный угол обзора, вертясь перед зеркалом. И многие мои товарищи убивали досуг на то же самое.
Однако Оленька ни на кого из нас не смотрела, потому что с первого же дня ей глянулся поручик Маханев. Этот платонический роман развивался в строжайшей тайне и оставался для всех неизвестным до тех самых пор, пока Оленька вдруг не выглянула к нему из окна и не приманила его к себе, махнув перчатками.
Робея и зарумянившись, поручик Маханев приблизился к окну.
– Почему это никто со мной здесь не разговаривает? – спросила Ольга Ивановна.
Маханев опустил глаза и молчал.
– Отвечайте! – приказала Ольга Ивановна.
Маханев сказал:
– Из вежливости.
– Хороша вежливость! – засмеялась Ольга Ивановна. – Я тут со скуки умираю, а вы только ходите взад-вперед – и хоть бы один нанес визит.
– Господин ротмистр занят либо отдыхает – после перелета с Земли это обыкновенное дело, очень утомительно на Варуссе, – сказал Маханев, замирая и не веря собственному счастью.
– Ну так навестите меня!
– Это неудобно – вы девица, – сказал Маханев.
– А ведь верно, – отозвалась задумчиво Оленька и закусила нижнюю губу (от чего Маханев едва не лишился сознания и даже вынужден был ухватиться рукой за край окна, чтобы устоять). – При мне ни одной дамы не состоит, кроме папенькиного денщика, но эта дуэнья во всякий день пьяна и не может считаться блюстителем моей нравственности. Так что же нам делать?
– Не изволите ли прогуляться, Ольга Ивановна? – предложил Маханев, от восторга как бы деревенея.
– Охотно.
И Ольга Ивановна вышла из дома, закутанная в шаль и чрезвычайно чопорная с виду.
Мы провожали их завистливыми взорами; да ничего не поделаешь – в той ситуации, в которой очутилась Ольга Ивановна, выбор неизбежно должен был оставаться за дамой! Во всяком случае, никто из нас не мог бы объявить, что она избрала недостойного: Маханев всегда слыл добрым малым и отличным товарищем. Одно только это нас и утешало.
Они взяли за обыкновение гулять по часу в день, после чего Ольга Ивановна, бережно водворенная обратно в родительские хоромы, под присмотр денщика, вновь принималась за свое рукоделие либо за хозяйственные хлопоты.
Скоро уже весь полк с замиранием сердца следил за их отношениями. Мы переживали этот роман, как трепетная мать не переживает первое чувство своей дочери, и от всей души желали Маханеву счастья. Наверное, единственным, кто ничего не знал о любви Ольги Ивановны, был ее отец.
И вот однажды мы услыхали выстрелы, доносившиеся как раз с того места, где прогуливались Маханев с Ольгой Ивановной. Не раздумывая и не сговариваясь, мы бросились туда. Более всего мы боялись, что незамиренные варучане учинили очередной набег и первыми жертвами их жестокости стали наши дорогие влюбленные.
Картина, однако, совершенно неожиданная предстала нашим взорам. Ольга Ивановна стояла с лучевым пистолетом в руке и, залихватски прищурив глаз, стреляла в цель, а Маханев поблизости только поправлял ей руку, если она дурно целилась, или одобрительно кивал. Лучевик свистел и хлопал при попадании, свежие отверстия в мишени дымились, а Ольга Ивановна улыбалась все более весело.
Маханев произносил озабоченным тоном:
– Локоток тверже, Оленька… Тверже…
Когда мы подоспели, новый луч прорезал воздух, и мишень вспыхнула – Оленька слишком резко провела лучом. Заметив нас, она опустила пистолет и приняла суровый вид. Маханев же изобразил все так, словно мы попали на обыкновеннейшие учения, и даже как будто обрадовался.
– Вы чрезвычайно вовремя, господа! – воскликнул он. – Ольга Ивановна сейчас же покажет вам свои успехи.
Она посмотрела на него так, словно одновременно и удивлялась, и забавлялась, а затем хлопнула в ладоши.
– Пусть господин Егошин повесит новую мишень! – сказала она. – Я желаю удивлять.
Что ж, стреляла она и впрямь недурно: может быть, не вполне метко, но уверенно и не без решимости. Все мы показали наш полный восторг и дружной компанией проводили Ольгу Ивановну к дому, где она обитала с отцом ее.
Этот случай послужил поворотом в отношениях Ольги Ивановны с Маханевым; через два дня поручик Маханев официально просил руки Ольги Ивановны у ротмистра Страхова.
Тот несколько удивлен был столь скорым развитием событий.
– Вполне ли вы уверены в ваших чувствах касательно моей дочери? – спросил ротмистр, набивая трубку и сохраняя невозмутимый вид, в то время как Маханев стоял перед ним вытянувшись и едва ли не дрожал.
– Я совершенно уверен, – отвечал Маханев. – И если вы назначите испытательный срок, год или два, то и за это время ничего не переменится. Ольга Ивановна – предмет моей самой нежной любви, и я…
Страхов закурил из трубки и сквозь дым принялся задумчиво разглядывать Маханева. Наконец он проговорил:
– Отчего бы вам не сесть? Вы ведь, кажется, здесь не на докладе.
Маханев с готовностью сел.
Страхов посматривал на него с добродушной усмешкой. Наконец он произнес, немного невпопад:
– Я так и вижу Ольгу Ивановну маленькой девочкой, и все кажется мне, что это было лишь вчера. Вас же никоим образом не могу вообразить себе маленьким мальчиком, и оттого в голове моей засела странная фантазия: будто своего ребенка отдаю в руки взрослого мужчины, незнакомца, точно в приют или на воспитание…
Маханев встал, откланялся и вышел. Страхов проводил его глазами, однако промолчал. Ольга Ивановна из гордости не подслушивала разговора и не задала отцу ни единого вопроса; она предполагала выведать все потом у денщика, но тот куда-то как на грех отлучился.
Впрочем, у Ольги Ивановны не было серьезной причины опасаться, что отец откажет. Страхов слишком любил свою дочь, чтобы из пустой отцовской прихоти лишить ее счастливого замужества.
