— О… да. Вот так, любовь моя. Вот так. Отдай мне все.
Она отодвинулась от него, ее глаза были широко раскрытыми и умоляющими, как будто такое большое удовольствие пугало ее. Сколько бы раз они ни занимались любовью раньше, это никогда не было так глубоко, прямо от сердца. Мысль о том, что он, возможно, наконец-то вернул себе женщину своей мечты и посеял в ее чреве свое семя, заставила Лукана потерять последнюю нить самообладания. Сжимая ее бедра руками, пока она продолжала разрушаться вокруг него, он прорычал ее имя в мучительном стоне и полностью опустошил себя внутри ее сжимающегося тела, пока не почувствовал себя бескостным и насыщенным.
Его толчки замедлились, как сердцебиение и дыхание. Покой накрыл его, как одеяло, и он удовлетворенно вздохнул, глядя на ведьму, которую любил больше жизни.
Анка закрыла глаза, скрестив тонкие руки на груди и сжавшись в комок, когда из ее глаз потекли слезы.
Он мягко взял ее за запястья и крепко прижал их к бокам. Она могла почувствовать себя так, словно он поцарапал ее до самой глубины души. Видит Бог, именно так он себя и чувствовал. Но больше не надо прятаться. Больше никаких уклонений от чувств, разговоров, которые они должны были вести, эмоций, которыми они должны были делиться. С чем бы им сейчас ни пришлось столкнуться, они сделают это вместе.
****
Лукан убрал влажные локоны с ее щек и улыбнулся ей сверху. Этот жест сжал ее сердце до такой степени, что из него потекла кровь любви к нему.
— Анка, не плачь, любовь моя. То, что мы разделили, было потрясающе.
Она кивнула, не в силах не согласиться — даже когда еще больше слез упало и сожаление прокатилось по ней. Их любовные ласки были настойчивыми, первобытными… и все же душераздирающе прекрасными. Но если бы он мог увидеть уродство того, кем она была, и то, что она сделала, скрываясь под красивой внешностью, вплоть до лжи, которую она скрывала, он был бы в ужасе. В конце концов, он возненавидит ее.
Большим пальцем он снова вытер ее слезы.
— Я вижу, как ты пытаешься заползти обратно в свою раковину, и я этого не потерплю. Я люблю тебя. Я верю, что ты тоже любишь меня. Ты хочешь это отрицать?
Она колебалась. Причинить ему еще большую боль — это не выход, но если она полностью раскроется, то только сильнее влюбится. И все же это было несправедливо по отношению к нему — давать ему только ложь. Она делала это в течение целого столетия, продолжая клясться себе, что сделает все возможное, чтобы сделать его счастливым. Но в конце концов все ее грязные маленькие секреты разлучили их — и так будет всегда.
— Я не отрицаю этого, — прошептала она. — Но, пожалуйста, поверь мне. Я не могу быть тем, что тебе нужно.
— А что мне нужно?
Он перекатился на бок и приподнялся на локте:
— Любовь моя, я не думаю, что был тем, в ком ты нуждалась до этого момента. Я буду искать всю оставшуюся жизнь способы искупить это. Но не смей закрываться от меня. Я этого не допущу.
В его голосе зазвенели стальные нотки, которые она никогда не слышала от него во время их спаривания. Она не была уверена, что знает, откуда взялся этот глубокий, хриплый голос, но не обращать на него внимания было почти невозможно. И все же ради него она должна была попытаться.
— Лукан, послушай меня…
— Нет, ты послушай.
Его глаза сузились. Темно-синий цвет страсти, завлекавший ее несколько мгновений назад, теперь стал жестким и жестоким.
— Ты предпочла меня Шоку. Я — пара твоего сердца. Мы оба это знаем. И я хочу это сердце вместе с твоей преданностью и твоей душой, потому что я собираюсь отдать тебе взамен свое.
— Но ты же больше не знаешь, какую душу ты получаешь. Матиас… изменил меня. Он запятнал меня. Он использовал меня так, что ты и представить себе не можешь.
Она прикусила губу, понимая, что Лукан расценил бы это как сексуальность. Матиас так и сделал, но это не беспокоило Анку так сильно, как остальная отвратительная правда.
— Есть вещи, которых ты не понимаешь.
— Тогда скажи мне. Мы будем вместе исправлять ущерб, который он нанес твоей психике, — поклялся Лукан. — Но ни твое сердце, ни душа не черны, любовь моя. Не рисуй себя такой и не соглашайся на одиночество. Не позволяй ему победить ни тебя, ни нас. — Он погладил ее по щеке: — Я тоже не идеален. Далеко нет. Но одно я знаю наверняка: моя любовь к тебе истинна. Я думаю, что и твоя тоже. Если мы начнем с этого, если мы начнем с осознания того, что принадлежим друг другу, тогда единственное, что может удержать нас от нашего счастья, — это наша собственная глупость.
Черт побери, его слова были прекрасны, но неверны. Он не понимал этого, потому что не обладал тем знанием, с которым она жила каждый день. Она отказывалась обременять его… или рисковать из-за осуждения, которое боялась увидеть в его глазах.
— То, что ты сказал, очень романтично, но слишком просто. Есть так много вещей… моя семья была недостаточно хороша для твоей.
Он нахмурился:
— Для меня это никогда не имело значения, и мои родители полюбили тебя.
— Но они, как и все остальные, удивлялись, почему ты выбрал меня своей парой.
— Потому что я люблю тебя, и что бы ты там себе ни вообразила, их мнение для меня не имеет ни малейшего значения. Почему они так важны для тебя? И какое это имеет отношение к Матиасу? Ты хватаешься за соломинку, пытаясь разлучить нас.
Сердце Анки замерло от его проницательности. Конечно, она хваталась за соломинку. Как еще она могла держать его на расстоянии вытянутой руки, не признавшись, что более ста лет не упоминала о том, что родилась баньши? Или ужасные вещи, которые она сделала со своим «даром»? Рассказать и отпустить его было бы самым гуманным поступком. К сожалению, она была слишком труслива, чтобы рисковать его ужасом и осуждением.
— Я вижу, как у тебя голова идет кругом. Матиас изнасиловал тебя, я знаю. Я видел, что он ужасно издевался над тобой. Как ты можешь хоть на мгновение думать, что это твоя вина?
Да, это было еще одно черное пятно на ее душе.
— Я умоляла его, — всхлипнула она, — о большем. Всегда о большем.
— Террифоз, любовь моя. Он заставил жаждать этого. Ты знаешь.
Как бы то ни было, правда причиняла адскую боль.
— Когда я закрываю глаза ночью, я слышу свою жалкую мольбу к этому чудовищу! Это преследует меня, снова и снова проигрывается в голове.
— Так вот почему ты попросил Шока доминировать над тобой? Чтобы заменить прикосновения Матиаса чем-то другим?
Черт побери, ему обязательно говорить об этом. В конце концов ее потребности станут еще одной трещиной между ними. Она не могла представить себе, как Лукан швыряет ее на кровать, заставляя лежать лицом вниз, а сам шлепает ее по красному заду хлыстом, иногда до синяков. Его сострадательному сердцу было больно причинить кому-нибудь боль. И она все прекрасно поняла. Отвращение к себе разъедало ее из-за собственных желаний.
— Не совсем. — Она сделала все возможное, чтобы быть честной: — После того как я осталась с Шоком, я заперла в себе всю свою боль и страдание. Я отказалась от еды и комфорта. И пока я была последовательна, я отказывалась от энергии. Он заставил меня принять ее и нашел множество способов заставить меня выпустить свои эмоции, чтобы я могла справиться.
— Ты хотела умереть?
Он казался ошеломленным, его вопрос прозвучал почти обвинением. Но разве он не видел?
— Конечно, хотела. Я потеряла все. И когда мои воспоминания вернулись…
Она попыталась закрыть лицо руками, но Лукан схватил ее и прижал к матрасу.
— Что бы это ни было, мы встретим это вместе. Не надо прятаться. Я здесь ради тебя.
Анка попыталась высвободить руки, но Лукан не сдвинулся с места.
— Отпусти меня! Ты бы так не сказал, если бы я тебе все рассказала.
— Так расскажи мне все, каждую грязную проблему, с которой, как ты думаешь, я не смогу справиться. Матиас заставил тебя умолять его трахнуть тебя. Он выпорол и использовал тебя. А с чем еще, по-твоему, я не могу справиться?
