Англичане подошли уже совсем близко к ферме и сомкнули ряды. Передовые цепи передвигались ползком, все еще не решаясь подняться в атаку. Тишина, прерываемая лишь мычаньем коров, пугала их гораздо больше ружейного огня.
– Forward! – раздался вдруг в темноте голос, пронзительный, как звук рожка. Это сигнал к атаке.
– Гоните стадо в пролом! – скомандовал Сорви-голова.
Если коровы направятся в брешь, английское войско будет истреблено. Если же они заупрямятся и бешенство, которое уже начинает овладевать ими, погонит их по территории фермы, – все здесь будет уничтожено: строения, люди, стадо.
Взорвется сорок фунтов динамита!
Где это произойдет?
Невыразимая тревога охватила людей…
ГЛАВА 4
Когда в дело вмешиваются женщины.-Героическое самопожертвование матери и дочерей. – Взрывы. – Победа, купленная слишком дорогой ценой. – Похороны патриоток. – Пожар. – Стычка – Опять уланы! – Окружены. – Молокососы на краю гибели.– Конец ли это?
Раздраженные колючками, напуганные горящими фитилями, которые потрескивали у них возле самых ушей и, как светляки, сверкали перед глазами, коровы сначала отказывались идти вперед.
Несколько животных бросилось врассыпную по двору фермы, грозя увлечь за собой все стадо.
Сорви-голова содрогнулся. Его тело, лицо, руки мгновенно покрылись ледяным потом, появилось противное ощущение прилипшей одежды.
Еще несколько секунд – и все здесь будет взорвано, уничтожено, стерто с лица земли.
– Да, – с грустью прошептал Сорви-голова, – я оказался слишком самонадеянным… Все пропало!
Но так ли это?
В ответ на только что прозвучавшую команду англичанина раздался звонкий и суровый голос, покрывший и бряцание оружия, и топот людей, ринувшихся на приступ, и мычание стада.
То был голос женщины;
– За мной, дочки! За мной!..
И старая мать, сохранившая, несмотря на преклонный возраст, свою подвижность, с фонарем в руке бросилась к пролому.
Она появилась в бреши с развевающимися по ветру волосами, трагически прекрасная, и еще раз повторила призыв.
– Спасем мужчин! – кричала бесстрашная женщи-на. – Спасем защитников нашего Отечества!
Ее дочери без колебаний прибежали к ней, хотя отлич-но понимали, что идут на верную смерть.
С тылу на женщин вихрем надвигались англичане, бросившиеся в штыковую атаку.
Впереди металось и ревело обезумевшее стадо.
– Forward!.. Forward!!..-кричали офицеры.
Старая мать созывала коров привычным для них ласковым тремоло. Дочери помогали ей, всячески стараясь их успокоить.
Ошалевшие коровы узнали наконец своих хозяек, стали прислушиваться и пошли на их голоса. Они сгрудились у пролома, и вдруг, снова обезумев от необычной обстановки, ринулись на англичан в тот самый миг, когда последние вбегали во двор фермы.
Героические женщины очутились между англичанами и стадом. С одной стороны на них неотвратимо надвигалась щетина штыков, с другой – наваливалась живая лавина из сотен острых коровьих рогов…
Крик сострадания и ужаса вырвался из уст Жана Грандье и его товарищей, которые теперь только разгадали отважный замысел этих мужественных бурских патриоток.
– Нет, нет!.. Только не это!.. – срывающимся от слез голосом крикнул Сорви-голова.
– Спасем защитников нашего Отечества, да здрав-ствует свобода! – еще раз отчетливо и громко прозвучал голос матери.
– Да здравствует свобода! – звонким эхом откликнулись голоса дочерей.
То был последний их крик. Ошалев от уколов привя-занных к хвостам колючек, коровы ринулись в поле через брешь. Несчастные женщины были повалены и растоптаны стадом, которое вихрем промчалось по ним и с разбегу налетело на англичан, опрокинув первые ряды солдат ее величества. Стадо неслось огромной неудержимой лавиной. Коровы обдирали себе бока об острые углы пролома, ревели от бешенства и боли и разбегались во все стороны по полю.
А вслед за ними прорвались и Молокососы, мгновенно вскочившие в седла. Героическое самопожертвование женщин не пропало даром. Оно обеспечило мужчинам время, необходимое для того, чтобы проскочить через линии англичан, среди которых набег стада произвел опустошение, ничуть не меньшее, чем то, какое мог бы причинить ураганный артиллерийский огонь.
Однако английским солдатам нельзя отказать в отваге и упорстве.
Рожок проиграл сбор, офицеры перестроили ряды солдат и снова бросили их в атаку. На все это потребовалось не более пяти минут.
Вдруг где-то вспыхнуло пламя и раздался сильный взрыв. За ним – второй, третий… Да так и пошло! Каждый миг то там, то здесь что-то рвалось. Вспышки возникали в самых неожиданных местах, даже на артиллерийских позициях, превращая в труху зарядные ящики и упряжки.
Со всех сторон летели страшные останки людей и животных, перемешанные с землей и камнями Перепуганные и оглушенные английские солдаты не слышали ни слов команды, ни человеческих криков: все заглушало мычанье коров, то и дело прерываемое взрывами. Не в силах разобраться в страшной и таинственной сумятице, животные разбегались, охваченные паникой.
Замысел Жана Грандье удался на славу. Правда, ужасной ценой, он все же одержал победу. И хотя взрывы динамита становились все реже и отдаленнее, англичане решили, что они наткнулись на целую армию, и отступили до самого водохранилища. Наскоро стянув туда все свои силы, они провели остаток ночи в тревоге, ежеминутно ожидая нападения.
Не спали и Молокососы, остановившиеся поблизости, немного восточнее Таба-Нгу. Им предстояло еще предать земле тела женщин, спасших им жизнь, и они не хотели удаляться от фермы, прежде чем не исполнят этот священный долг.
Чуть забрезжили первые лучи рассвета, Молокососы отправились обратно на ферму. Они приближались к ней с величайшими предосторожностями, так как ферма могла оказаться занятой неприятелем.
Сорви-голова шел впереди. Одной рукою он вел пони, в другой держал наготове маузер.
На ферме царила мертвая тишина, наступающая обычно после великих бурь и потрясений; ни одного живого существа, ни людей, ни животных… Домашняя птица – и та разбежалась из птичника.
Глазам Жана представилось жуткое зрелище.
В поле, невдалеке от пролома, лежало десятка два искалеченных трупов, истоптанных копытами коров. То были англичане. Повсюду виднелись пятна крови, исковерканное оружие.
А в усадьбе, у самой стены, Сорви-голова увидел жестоко изуродованные тела старой матери и ее дочерей.
Жан снял шляпу и знаками подозвал своих товарищей, не в силах вымолвить ни слова.
Те подошли с обнаженными головами и, упав на колени, зарыдали при виде этих неузнаваемых тел.
Но время шло. Надо было поторопиться выполнить горестный долг. Враг был совсем рядом. Каждую минуту он мог вернуться и лишить Молокососов столь дорого купленной ими свободы.
Сорви-голова отер слезы и, стараясь придать голосу твердость, тихо произнес:
– Довольно слез, друзья. Выроем могилу… А ты, Фанфан, стань в дозор за стеной.
Отыскав на ферме лопаты и кирки, Молокососы с каким-то неистовым ожесточением принялись рыть рыхлую землю. Казалось, она вся была пропитана людской кровью.
Вскоре могила была вырыта. Сорви-голова и Поль застлали ее белоснежной простыней, извлеченной из массивного шкафа, где старая мать хранила свои сокровища.
Потом с бесконечными предосторожностями и трогательной почтительностью Молокососы подняли одно за другим тела героинь, опустили их в могилу и прикрыли второй простыней.
Жан, сорвав со своей фетровой шляпы кокарду расцветки национального трансваальского знамени, бросил ее на простыню и дрожащим от волнения голосом произнес:
– Прощайте, благородные и дорогие нашему сердцу жертвы бесчеловечной войны! Прощайте! Покойтесь с миром…
Все Молокососы последовали примеру своего командира и, сорвав кокарды, побросали их на саван, который засверкал ярким созвездием красного, белого и зеленого цветов – символов измученной, окровавленной, но все еще живой родины буров.
