Лошадь встала на дыбы и заржала. Дальше скакать некуда. Пропасть, а внизу горная бурлящая порожистая река. Наездник в форме красного командира спрыгнул с коня и подошел к краю обрыва. Земля сотрясалась от топота копыт. Нельзя себе позволить попасть в руки басмачей — пакет необходимо доставить своим или уничтожить его, но на это не оставалось времени. Степная пыль вздыбилась к облакам. Горизонт перекрыли всадники, его могли достать одним удачным выстрелом. Выбора не оставалось. Он шагнул к краю бездны. Собравшись в комок и превратившись в мощную пружину, резко оттолкнулся от каменистого выступа, послал свое тело вперед. Человек парил в воздухе, вот она, истинная свобода! Бурлящие волны летели ему навстречу с пугающим рычанием. О смерти он не думал, он обязан победить стихию, все в его силах и власти. Опустил голову, руки вытянул над ней, сомкнул ноги, хлопок — и тело ощутило холод. Спина изогнулась и руки, едва не коснувшись каменистого дна, понесли его к спасительной поверхности. Вынырнув, он тряхнул головой, набрал воздуха и глянул наверх. На невероятной высоте у обрыва топтались лошади. Всадники в азиатских халатах с повязками на головах палили из винтовок. Беспорядочная стрельба его не пугала. Ни один смельчак не способен повторить проделанный им трюк.
Бурлящий поток подхватил его и понес по течению. Что было сил он начал грести к противоположному берегу. Впереди пороги и водопады. Вода шутить не любит, ласковые объятия хороши до первых камней.
Все кончилось хорошо. Его выловили растянутой сетью, как рыбу неводом. Сеть поднялась вверх и подобно занавеске начала сдвигаться к пологому берегу по растянутому канату. На берегу груз приняли рабочие. Из сетей он выпутался сам. Встречала героя целая делегация.
Невысокий толстячок развел руки в стороны, остальные хлопали.
— Дай я тебя чмокну, Родя! Человек-птица!
— Осторожно, Марк Львович, я мокрый.
— Думаешь, я меньше взмок, наблюдая за твоим сальто-мортале? У меня сердце едва не остановилось.
Родион нагнулся и расцеловался с коротышкой. Кто-то подал ему полотенце, кто-то накинул на плечи одеяло.
— Браво, Родион Платоныч! — кричали люди.
На открытой площадке стояли киноаппараты, прожектора, машины, брезентовые палатки, сновали люди, перетаскивая провода.
— Мне надо переодеться. Сняли?
— Тремя камерами, брака быть не может. Такой прыжок повторить невозможно.
Они подошли к высокой белой палатке.
— Возможно, Марк Львович. Его сегодня делать не следовало, а при ровной погоде сделать можно.
— Ты о чем это, Родя? Побереги мое сердце, третьего инфаркта я не выдержу.
— Все позади, Марк Львович. Дело сделано. Просто сегодня был очень сильный встречный ветер, могло снести в сторону или прибить к стене. Но я не выходил на вертикаль до последнего, и все получилось.
— Сумасшедший. Обманул меня. И все из-за билета на самолет?
— Следующий рейс на Москву через два дня, ждать не могу. Если Анфиса родит без меня, я этого не переживу, со мной случится первый инфаркт, а больной я вам не нужен.
— Ладно. Забыли. Лети. Но помни, больше десяти дней я тебе дать не могу, трюков с лошадьми у нас полно, а эти бестолковые казахи только шуметь умеют. Главный герой картины ты!
— То-то меня даже в титрах нет.
— Зачем тебе титры? Важно, что люди тебя видят на экране.
— Особенно в «Смелых людях». Гурзо все видели, меня никто, а я там чуть себе хребет не сломал.
Толстячок похлопал трюкача по плечу и отправился на площадку — отдавать новые команды, его фальцет повысился до визга, пухлые пальчики показывали людям их места.
— Ты чего здесь копошишься, Роза? — спросил Родион, войдя в свою палатку.
Женщина в синем халате выпрямилась и обернулась.
— Собираю ваш реквизит, Родион Платоныч, хочу убрать к себе на время вашего отъезда. Мне не нравятся эти местные люди из массовки, уж больно нахальные. Еду воруют, ходят, где им вздумается, в палатки заглядывают.
— Да, с едой здесь дела плохо обстоят.
— Вот, вот. Деньги они не крадут, их тратить негде, а у Марка Львовича зажигалку сперли. Золотую. Он очень расстроился, но скандала поднимать не стал. Теперь ваших ножей найти не могу.
— Моего набора?
— Да, да, в синем футляре.
— Ладно, найдутся. Чемодан собран, пора ехать.
— А обед?
— Машина ждет. Надо пользоваться, пока дали, не то отберут. Широкий жест режиссера объяснялся взаимной симпатией.
Родион Чалый снимался во всех фильмах Марка Фельдмана, который работал в приключенческом жанре, Фельдман старался идти навстречу лучшему трюкачу киностудии, вот и теперь выдал ему машину и своего личного шофера.
— Поехали, Володя, — бросая чемоданчик на заднее сиденье «эмки», скомандовал Чалый.
— Успеем, я уже знаю дорогу в аэропорт, как свои пять пальцев, пятый раз еду за последние две недели. Директора картины отвез, Марию Николаевну отвез, у нее спектакли на этой неделе, Баяна тоже отвез, его в комитет по кинематографии вызвали. Сте-паныча вчера отвозил.
— Зачем Баян комитету понадобился?
— Ты чего, Родя? Какой комитет? Баян отчеты строчит на всех и каждого. Дятел он, а не Баян. Со всеми вась-вась, а потом телегу на тебя в контору писанет. Сволочной тип. Его даже Марк побаивается.
— Не замечал, у меня с ним нормальные отношения. Мужик как мужик, с водочкой часто подчаливает.
— Не к тебе одному. Ты держи с ним ухо востро.
— Мне бояться нечего.
— Так каждый думает.
Шофер долго еще рассуждал, но Родион заснул, усталость взяла свое. Разбитая дорога ему не мешала. Говорят, Чалый, как лошадь, стоя может заснуть, он привычный, с цирковыми гастролями по всему Союзу мотался. Полжизни провел в дороге, пока не остепенился. Приглянулась ему хорошенькая артисточка, но только подойти к ней не смел. Она инициативу сама проявила, пригласила на свой день рождения. Не одного, разумеется, со всей съемочной группой. Выпил Родион для храбрости и сделал девушке предложение. Она рассмеялась и согласилась. Повезло циркачу. А где жить, не подумал. Отец Анфисы выручил, свой дом у парка «Сокольники» отдал молодоженам. Развалюха, конечно, но своя, а сам родитель к новой жене перебрался на Старую Мещанскую. Прожили на радость друг другу два с половиной года, теперь ждали пополнение. Анфиса последнее время уже не снималась, готовилась стать матерью, но популярности своей не утратила. Один из режиссеров твердо заявил: «Снимать буду только Анфису Гордееву! Пусть рожает. Я подожду!» Сколько артисток не пробовалось, всех отмел. Ждет.
Перелет был долгим. В Москве Чалый объявился на следующее утро, взял такси — и домой. Щеки раскраснелись, сердце из груди вырывалось. Перед прыжком в пропасть так не волновался, как перед встречей с женой. Возле дома стояла карета «скорой помощи», милицейская машина, несколько мотоциклов и толпа зевак. Чалый бросился в толпу.
